Размер шрифта +
Цветовая схема A A A

Лица советской эпохи: снимки тюменского фотографа

Писатель Сергей Козлов поделился удивительными кадрами семейного архива

18:43, 25 сентября 2021, Сергей Козлов
Слушать новость
Лица советской эпохи: снимки тюменского фотографа. Писатель Сергей Козлов поделился удивительными кадрами семейного архива. Мой отец, Сергей Павлович Козлов (1933-1998), был лесным инженером, но с раннего детства увлекался фотографией. Первые сохранившиеся снимки отмечены 1949 годом. Увлекался так, что в Тюмени точно был одним из первых, кто делал цветные фотографии на любительском уровне еще в 1963 году, когда цветные пленки только входили в обиход в Европе. Увлекался так, что многие современные мастера фотодела, увидев сегодня его работы, по-хорошему вздрогнули. В архиве тысячи пленок, фотопластинок, слайдов и даже микрофильмов… Более двадцати лет я не знал, что делать с этим архивом, пока мой друг, известный в Тюмени творческий человек и фотохудожник Андрей Павлычев, не предложил для начала их оцифровать. И с первой же пленки мы оба испытали культурологический шок. На нас смотрела эпоха… Андрею, а за ним и многим другим людям, пользователям соцсетей пришла мысль, что нужно провести выставку. А может, и не одну. Названия для них придумывать было не надо: «Лица советской эпохи», «Детство советской эпохи», «Советская Тюмень»… А еще есть кадры, сделанные за границей… Или, например, в Бухенвальде… - Мы не знаем, кто эти люди, но именно они сделали нас, -  сказал Андрей Павлычев, и эту фразу можно считать красной линией нашей работы. С фотографий на нас смотрят светлые, одухотворенные лица. Лица с удивительной верой в глазах – и в сегодня, и в завтра. Причем отец, к примеру, снимал на делянах, где работали зэки, но и у зэков тех лет совсем другие лица! Победитель социалистического соревнования с бензопилой «Дружба» за плечом и зэк-водитель из одного леспромхоза смотрят на нас с одинаковой верой в жизнь, в будущее, которое мы не уберегли. Щемящая сердце ностальгия… Продавщица сельмага, интеллигент-инженер или интеллигент-лирик, солдаты и офицеры, ветеран войны со скромным орденом на лацкане пиджака, вдохновенные участники первомайской демонстрации в Тюмени 1963 года, настороженные и восхищенные иностранцы, сверстники и сверстницы ХХ века, женщины и девушки, чьи образы достойны обложки журналов «Советская женщина», «Советское фото», «Работница», «Крестьянка»… А ведь какие-то из  работ отца печатались в этих журналах и другой советской прессе. Некоторые кадры словно остановленные моменты добрых советских фильмов «Весна на Заречной улице», «Девчата», «Москва слезам не верит»… А водителя-зэка соцсети сочли притаившимся на советской делянке французским актером. Есть удивительно красивая мама и сам отец… А еще – нехитрый, неперегруженный комфортом, но такой теплый и уютный советский быт… Отдельную часть составляют дети. Тогда их можно было фотографировать без оглядки. Смеющихся и плачущих, играющих и мечтающих. Среди них есть и две моих старших сестры – Наталья и Светлана. Одна стала врачом, другая – преподавателем музыки по классу фортепиано.  Наталья ушла вслед за мамой, потому что долг для нее был всегда превыше всего. Она лечила других, совершенно не думая о себе. Она была настоящим советским человеком. Для кого-то эти кадры станут иллюстрацией памяти, ностальгическими нотками в нынешней хаотичной музыке жизни, для новых поколений – «машиной времени» в жизнь своих родителей, бабушек и дедушек. И для всех – окнами в советскую эпоху, которая в любом случае стала фундаментом ХХ века для нашей страны. Фундаментом, благодаря которому мы остались стоять на ногах, а не на коленях после всех ударов, которые нанесли себя сами или получили извне. Машина времени… Или, может, целый поезд, в вагонах которого вместо окон эти фото, эти лица… Он замер на станции или полустанке… Отчасти благодаря архиву отца я написал когда-то повесть «Полустанок». Его фотографии могли бы иллюстрировать немало моих произведений, но начало этой повести иллюстрирует взгляд юноши из той эпохи, потому позволю себе пространный фрагмент: «Полустанки вдоль Транссиба – мир остановившегося времени. Домик из почерневшего бруса – он, как человек, который сразу родился старым – подслеповатые окна-глаза, трещины по дереву – морщины, битый шифер на крыше – проплешины и седина. И рядом с ним – ветвистая трость старого тополя. Я всегда спрашивал себя: кто там живет – стрелочники, смотрители?.. Заросший проселок, теряющийся на ближайшей опушке, немощный осинник чуть в стороне, вечная копна сена на выкошенном кем-то лугу – и никаких признаков жизни. Собачья будка и та зевает пустотой на проходящие мимо поезда. Даже если на веревке перед домом висит серое застиранное белье, а рядом валяется летающая тарелка эмалированного таза со ржавыми кляксами на боку – жизни на этом Марсе нет. Мне никогда не удавалось увидеть рядом людей. И потому у меня возникало чувство, что этот пейзаж был еще до появления людей и останется таким, когда их уже не будет. Может поэтому, всегда хотелось сойти здесь с поезда, чтобы понять эту вечно уходящую перспективу глубинной России.  И не важно – линейная это перспектива или обратная. Здесь важен не пейзаж и его детали, не игра света и красок, а пронзительный крик остановленного времени. Крик тишины. Стоит отойти от стекла вглубь вагона – и пейзаж перестает вписываться в объектив вагонного окна. Сюрреализм в том, что вагон тоже часть вечности, если смотреть на него со стороны полустанка. Египетская пирамида на колесах. Не расстояния отстукивают колеса поезда на стыках – а время. На вагонных полках и откидных стульчиках отпечатки стольких судеб, что впору вспомнить висячие сады Семирамиды. Полминуты, одну минуту, может, две стоит поезд на полустанке, но именно в это время пересекаются две вечности, две параллельные, как рельсы, прямые. Не пересекаются, а, правильнее сказать, сходятся в точке касания. И точка эта не пространственная даже, а временная. Потому что пыль на кленовом листе за окном не подвластна дождям. Это утверждение противоречит привычной реальности, но в тот момент, когда пейзаж за окном поплывет, его тайна останется неразгаданной навсегда. И на дрожжах этой тайны в сознании будет бродить и время от времени всплывать на поверхность странный осадок: вдоль твоего пути столько неоткрытых миров, а ты всегда вынужден проезжать мимо. Кленовый лист покрыт пылью, как будто так было всегда, как будто так будет всегда. Мне шестнадцать лет, и мне кажется, что я разгадаю все тайны этого мира. Во всяком случае, я убежден, что родился именно для этого. На меня возложена эта ответственная и опасная миссия. Я еще не знаю слова «Мессия»… Я еще верю в неопознанные летающие объекты, я порой их вижу, я заигрываю с тонким миром, а мир реальный все чаще и больнее бьет меня по лицу. Но я ищу начало своей миссии по разгадыванию самой главной тайны этого мира. Я ищу ее в ночном летнем небе, усыпанном разноцветными далекими мирами, ищу в тополином пухе июля, в остановленном времени последних школьных каникул, в просторной и счастливой пустоте утренних улиц, в настороженной кладбищенской тишине, в мутноватых окнах старых дореволюционных домов, на чердаках и в подвалах, в людях, которые мне кажутся интересными, и - за вагонным стеклом…» Мы предлагаем вам посмотреть несколько кадров из тысяч оцифрованных Андреем Павлычевым. Следите за нами в социальных сетях: «ВКонтакте», «Одноклассники», Instagram и Facebook. Подписывайтесь на Telegram-канал, TikTok и Twitter.
Лица советской эпохи: снимки тюменского фотографа

Сергей Павлович Козлов, лесной инженер и фотограф-любитель || фото из личного архива Сергея Козлова

Мой отец, Сергей Павлович Козлов (1933-1998), был лесным инженером, но с раннего детства увлекался фотографией. Первые сохранившиеся снимки отмечены 1949 годом. Увлекался так, что в Тюмени точно был одним из первых, кто делал цветные фотографии на любительском уровне еще в 1963 году, когда цветные пленки только входили в обиход в Европе. Увлекался так, что многие современные мастера фотодела, увидев сегодня его работы, по-хорошему вздрогнули. В архиве тысячи пленок, фотопластинок, слайдов и даже микрофильмов… Более двадцати лет я не знал, что делать с этим архивом, пока мой друг, известный в Тюмени творческий человек и фотохудожник Андрей Павлычев, не предложил для начала их оцифровать. И с первой же пленки мы оба испытали культурологический шок. На нас смотрела эпоха…

Андрею, а за ним и многим другим людям, пользователям соцсетей пришла мысль, что нужно провести выставку. А может, и не одну. Названия для них придумывать было не надо: «Лица советской эпохи», «Детство советской эпохи», «Советская Тюмень»… А еще есть кадры, сделанные за границей… Или, например, в Бухенвальде…

- Мы не знаем, кто эти люди, но именно они сделали нас, -  сказал Андрей Павлычев, и эту фразу можно считать красной линией нашей работы.

С фотографий на нас смотрят светлые, одухотворенные лица. Лица с удивительной верой в глазах – и в сегодня, и в завтра. Причем отец, к примеру, снимал на делянах, где работали зэки, но и у зэков тех лет совсем другие лица! Победитель социалистического соревнования с бензопилой «Дружба» за плечом и зэк-водитель из одного леспромхоза смотрят на нас с одинаковой верой в жизнь, в будущее, которое мы не уберегли. Щемящая сердце ностальгия… Продавщица сельмага, интеллигент-инженер или интеллигент-лирик, солдаты и офицеры, ветеран войны со скромным орденом на лацкане пиджака, вдохновенные участники первомайской демонстрации в Тюмени 1963 года, настороженные и восхищенные иностранцы, сверстники и сверстницы ХХ века, женщины и девушки, чьи образы достойны обложки журналов «Советская женщина», «Советское фото», «Работница», «Крестьянка»… А ведь какие-то из  работ отца печатались в этих журналах и другой советской прессе.

Некоторые кадры словно остановленные моменты добрых советских фильмов «Весна на Заречной улице», «Девчата», «Москва слезам не верит»… А водителя-зэка соцсети сочли притаившимся на советской делянке французским актером. Есть удивительно красивая мама и сам отец… А еще – нехитрый, неперегруженный комфортом, но такой теплый и уютный советский быт…

Отдельную часть составляют дети. Тогда их можно было фотографировать без оглядки. Смеющихся и плачущих, играющих и мечтающих. Среди них есть и две моих старших сестры – Наталья и Светлана. Одна стала врачом, другая – преподавателем музыки по классу фортепиано.  Наталья ушла вслед за мамой, потому что долг для нее был всегда превыше всего. Она лечила других, совершенно не думая о себе. Она была настоящим советским человеком.

Для кого-то эти кадры станут иллюстрацией памяти, ностальгическими нотками в нынешней хаотичной музыке жизни, для новых поколений – «машиной времени» в жизнь своих родителей, бабушек и дедушек. И для всех – окнами в советскую эпоху, которая в любом случае стала фундаментом ХХ века для нашей страны. Фундаментом, благодаря которому мы остались стоять на ногах, а не на коленях после всех ударов, которые нанесли себя сами или получили извне.

Машина времени… Или, может, целый поезд, в вагонах которого вместо окон эти фото, эти лица… Он замер на станции или полустанке…

Отчасти благодаря архиву отца я написал когда-то повесть «Полустанок». Его фотографии могли бы иллюстрировать немало моих произведений, но начало этой повести иллюстрирует взгляд юноши из той эпохи, потому позволю себе пространный фрагмент:

«Полустанки вдоль Транссиба – мир остановившегося времени. Домик из почерневшего бруса – он, как человек, который сразу родился старым – подслеповатые окна-глаза, трещины по дереву – морщины, битый шифер на крыше – проплешины и седина. И рядом с ним – ветвистая трость старого тополя. Я всегда спрашивал себя: кто там живет – стрелочники, смотрители?.. Заросший проселок, теряющийся на ближайшей опушке, немощный осинник чуть в стороне, вечная копна сена на выкошенном кем-то лугу – и никаких признаков жизни. Собачья будка и та зевает пустотой на проходящие мимо поезда. Даже если на веревке перед домом висит серое застиранное белье, а рядом валяется летающая тарелка эмалированного таза со ржавыми кляксами на боку – жизни на этом Марсе нет. Мне никогда не удавалось увидеть рядом людей. И потому у меня возникало чувство, что этот пейзаж был еще до появления людей и останется таким, когда их уже не будет. Может поэтому, всегда хотелось сойти здесь с поезда, чтобы понять эту вечно уходящую перспективу глубинной России.  И не важно – линейная это перспектива или обратная. Здесь важен не пейзаж и его детали, не игра света и красок, а пронзительный крик остановленного времени. Крик тишины.

Стоит отойти от стекла вглубь вагона – и пейзаж перестает вписываться в объектив вагонного окна. Сюрреализм в том, что вагон тоже часть вечности, если смотреть на него со стороны полустанка. Египетская пирамида на колесах. Не расстояния отстукивают колеса поезда на стыках – а время. На вагонных полках и откидных стульчиках отпечатки стольких судеб, что впору вспомнить висячие сады Семирамиды. Полминуты, одну минуту, может, две стоит поезд на полустанке, но именно в это время пересекаются две вечности, две параллельные, как рельсы, прямые. Не пересекаются, а, правильнее сказать, сходятся в точке касания. И точка эта не пространственная даже, а временная. Потому что пыль на кленовом листе за окном не подвластна дождям. Это утверждение противоречит привычной реальности, но в тот момент, когда пейзаж за окном поплывет, его тайна останется неразгаданной навсегда. И на дрожжах этой тайны в сознании будет бродить и время от времени всплывать на поверхность странный осадок: вдоль твоего пути столько неоткрытых миров, а ты всегда вынужден проезжать мимо. Кленовый лист покрыт пылью, как будто так было всегда, как будто так будет всегда.

Мне шестнадцать лет, и мне кажется, что я разгадаю все тайны этого мира. Во всяком случае, я убежден, что родился именно для этого. На меня возложена эта ответственная и опасная миссия. Я еще не знаю слова «Мессия»… Я еще верю в неопознанные летающие объекты, я порой их вижу, я заигрываю с тонким миром, а мир реальный все чаще и больнее бьет меня по лицу. Но я ищу начало своей миссии по разгадыванию самой главной тайны этого мира. Я ищу ее в ночном летнем небе, усыпанном разноцветными далекими мирами, ищу в тополином пухе июля, в остановленном времени последних школьных каникул, в просторной и счастливой пустоте утренних улиц, в настороженной кладбищенской тишине, в мутноватых окнах старых дореволюционных домов, на чердаках и в подвалах, в людях, которые мне кажутся интересными, и - за вагонным стеклом…»

Мы предлагаем вам посмотреть несколько кадров из тысяч оцифрованных Андреем Павлычевым.

Следите за нами в социальных сетях: «ВКонтакте», «Одноклассники», Instagram и Facebook. Подписывайтесь на Telegram-канал, TikTok и Twitter.

Читайте также

Новость Тюмени: Авангардный постапокалипсис: тюменские актеры презентовали «Ричарда III»

Авангардный постапокалипсис: тюменские актеры презентовали «Ричарда III»

16:36

Новость Тюмени: Юные тюменцы обучаются мастерству в школе Юрия Башмета

Юные тюменцы обучаются мастерству в школе Юрия Башмета

19 октября

Новость Тюмени: Восстановить живопись в Спасской церкви должны в течение девяти месяцев

Восстановить живопись в Спасской церкви должны в течение девяти месяцев

19 октября