Размер шрифта +
Цветовая схема A A A

В Тюмени выйдет книга рассказов Андрея Маркиянова

Сборник рассказов «Долг» готовится к печати. Мы публикуем на суд читателя одноименный рассказ Андрея Маркиянова, который вошел в эту книгу

18:20, 22 октября 2020, Сергей Козлов
Слушать новость
В Тюмени выйдет книга рассказов Андрея Маркиянова. Сборник рассказов «Долг» готовится к печати. Мы публикуем на суд читателя одноименный рассказ Андрея Маркиянова, который вошел в эту книгу. Андрея Маркиянова больше знают, как замечательного поэта. Но вот он написал книгу рассказов. Она прошла Совет по книгоизданию при Правительстве Тюменской области, но пандемия остановила немало издательских проектов. Но мы все же ждем выхода его книги «Долг», в которой автор разместил жесткие по своей правдивости, но пронзительные рассказы. Маркиянов Андрей Александрович родился 30 июня 1959 году в Тюмени. Писать Андрей Маркиянов начал еще в 16 лет, но первую книгу выпустил лишь в 50. Его произведения еще в 1990 году признал достойными внимания писатель Виктор Астафьев, с которым поэт вел переписку. Любимый автор – Иван Бунин. Рассказы его раскрывают тему любви, одиночества, нелегкой человеческой судьбы, каковая досталась и самому автору. Долг В прохладном зале кафе «Севастополь» было сумрачно и немноголюдно. В освещенном углу у стойки пили коньяк и вежливо ругались два стареющих лабуха, а напротив крохотной сцены отдыхала компания прилично одетых людей, завернувших сюда по случаю праздника - юбилея почтенной газеты, в жизни которой все они принимали участие. После часового заседания в конференц-зале редакции, отупевшие от жары и напористого оптимизма докладчика, они единогласно решили расслабиться, и теперь с удовольствием занимались этим, отдавая должное и холодному сухому вину, и более крепким напиткам, не забывая, однако, беседовать. За ближним от сцены столом сидели трое. - Понимаю вас, Ниночка - вы закончили? - снисходительно говорил, постукивая мундштуком о пепельницу, слегка захмелевший доктор, человек ума скептического и насмешливого, автор ряда статей по реанимации местного здравоохранения. - И вы далеко не первая, кто так вдохновенно строчит о бедственном положении детдомовских обитателей. Послушаешь, почитаешь, и уже не спрашиваешь: где, в какой цивилизованной стране возможно подобное? Очевидно, нигде. И убрав со лба белокурый чуб, он взял со стола зажженную свечу, прикурил, и закончил с довольной улыбкой: - Но ведь на то мы и русские. А «Ниночка» – сорокалетняя строгая девушка, имевшая единственную в жизни страсть быть вдохновителем или участником различных акций, митингов и собраний, в ответ отставила бокал и брезгливо поморщилась. - Все смеетесь, - сказала она с этой гримасой. – А мне, представьте, не смешно. Вот такие, как вы, Павел Петрович... Вы же врач. Откуда столько цинизма и этой злобной иронии по отношению к людям? Я знаю, в Бога вы не верите. Может, вы и сострадание отрицаете? Тут доктор перестал улыбаться и глаза его сузились. - Конечно, смеюсь. А вы предлагаете плакать? Вот вы съездили с коллегами в детдом, привезли ребятам подарки, послушали их откровения относительно персонала... Может, дети и не лгут, даже, скорей всего, не лгут - так ведь что из того? У них там у всех круговая порука, дорогая моя, как и всюду в подобных учреждениях. Каким образом водворился у них этот интеллигентный на вид директор с повадками палача? Почему он работает в детдоме, а не по своему прямому назначению - например, санитаром в отделении для буйно помешанных? А повара, растаскивающие сиротские продукты. Думаете, по прочтении вашей статьи, их замучает совесть? Лично я сомневаюсь. А сострадание, Нина Сергеевна, вещь относительная. Я вот в силу своей профессии много повидал несчастных детей. Куда более несчастных, чем те, о которых вы рассказали. Мне приходилось месяцами лечить обреченных, и я не раз замечал, как не по-детски стойко они переносили страдания. У этих маленьких пациентов, разучившихся плакать, были глаза стариков, и смотреть в них поначалу было невыносимо. Но и к такой чудовищной несправедливости, оказалось, можно привыкнуть со временем. Вы правильно заметили – я в Бога не верю. Не буду доказывать почему, на это жизни не хватит. Но честное слово, окажись я не прав, будь я уверен, что "на все воля Божья" – ну, что ж, я бы только сожалел, что миром правит вполне законченный сумасшедший. Ошеломленная таким поворотом, Нина Сергеевна сидела прямо, как истукан, и тупо смотрела на доктора. Доктор тоже смотрел на нее слегка прищуренными внимательными глазами. Потом раздавил в пепельнице окурок и, внезапно меняя тему, заговорил тоном, в котором говорят на приеме с капризным больным: - А вам, дорогуша, советую поберечь нервы, вы совершенно издерганы. Организм, знаете ли, не игрушка. И, учитывая это, приглашаю вас в пятницу вечером ко мне домой. Познакомлю вас с одним обаятельным и весьма интересным человеком, моим старым товарищем. - Он подался вперед и понизил голос до строгого шепота: - Вам мужчина необходим, как воздух! Это я, как врач, говорю. Если хотите - я вам прописываю его. - Кого? – совсем отупев, спросила Нина Сергеевна. - Мужчину. - Мужчину! – как эхо повторила Нина Сергеевна, и на ее бледном лице проступил жгучий румянец. - А что в этом плохого? – сухо осведомился доктор. - Плохого? Да нет, ничего. И окончательно смешавшись, она порывисто потянулась за сигаретой. - Ну, вот и хорошо. Вот и чудесно. Доктор удобней устроился в кресле, и окинул острым взглядом присутствующих. Двое из них, молодой красавец брюнет в белом костюме и высокая декольтированная блондинка в черном блестящем платье, сидели чуть в стороне с поднятыми в руках бокалами и, не обращая внимания на болтовню юбиляров, смотрели через стол друг на друга, словно загипнотизированные. - Забавно! – сказал, усмехнувшись, доктор, и повернул голову в сторону давешних музыкантов, в обнимку шагающих к выходу. Причем, один, тот, что был крупнее и выше, с длинными конскими волосами, на ходу сипел, поглаживая рукой седые кудри попутчика: - Андрус, я тебе повторяю! В джазе он полный дебил. Их обоих вместе с этим кастратом отодрать надо за нарушение авторских прав. - Ах, хорошо! – рассмеялся доктор им вслед. И обернулся к своей притихшей соседке, но тотчас умолк, пристально посмотрел на ее склоненную голову с мягкой русой косой, на скромное светлое платье - и глаза его потеплели. - Вот что, друзья. Давайте-ка на время оставим коллег, благо им не до нас, и прогуляемся по этому красивому парку. Заодно я вам расскажу, если уж пошла речь о детях, одну подходящую историю, случилась которая давным-давно, еще в пору моей сельской юности. Как вы на это смотрите? Не поднимая головы, Нина Сергеевна кивнула, и спустя пять минут все трое покинули зал, миновали тропинкой живую изгородь и ступили в таинственный сумрак липовой аллеи, местами затопленной серебряным светом луны. Тонко пахло молодой листвой, было прохладно и тихо, лишь иногда в сырой глубине ветвей тяжело снимался и с трескучим шипением пускался в дорогу непоседливый майский жук... Какое-то время шли молча, доктор шагал, опустив голову, и казался задумчивым. И нерешительно взяв его под руку, и небрежно вздохнув, спутница между делом напомнила: - Так что там с вашей историей, Павел Петрович? Он поднял голову и покашлял в кулак. - Собственно говоря, ничего исключительного... - Значит, вы родились в деревне? - перебила она, смелее опираясь на руку доктора и вновь обретая уверенность. – Потрясающе. Скажи мне об этом кто-то другой, я бы ни за что не поверила. У вас и вид и манеры прирожденного горожанина. - И, тем не менее, это так. И деревня, к тому же, не ахти какая. Места глухие, все больше лес и болотистые озера, ну а пахотной земли за рекой просто кот наплакал. Если учесть, что до райцентра не меньше тридцати километров, неудивительно, что молодежь, включая и меня, разумеется, при первой возможности устремлялась со всех ног по городам и весям. - Я тоже в детстве бывала в похожей деревне у бабушки... - Да? – сказал невнимательно доктор. – Сейчас деревни уже нет, последние старики давно вымерли, а на месте развалившихся домов взялась двухметровая крапива. Побывал я там прошлым летом и, понимаете, Нина..., испытал щемящее и вроде как необъяснимое чувство удовлетворения, когда глядел на темнеющие этой крапивой бугры, и даже на дикие заросли кладбищенской черемухи, где от многих могил, как говорится, и праху-то не осталось. - Мне трудно понять. Все это так противоречиво. Как можно испытывать такие чувства, когда кругом сплошное запустение? Уж вы извините меня, Павел Петрович. - Не извиняйтесь. Если трудно понять, объяснить, наверное, еще труднее. Не запустение, а покой. Скажу буквально – мертвый покой. И вместе с тем, будто провалился в прошлое, возник в нем и наяву увидел живыми и полными сил тех самых, что лежат сейчас по могилам, услышал их речь, кудахтанье кур, скрип колодезного ворота. Это, знаете, довольно трудно было бы вообразить, окажись я там, среди незнакомой, а потому совершенно чуждой мне жизни. В нескольких шагах под деревьями одиноко белела скамья, и Нина Сергеевна направилась к ней, увлекая мужчин за собой. - Давайте присядем, - сказала она бодрым голосом, - жутко курить хочется. И простите, Павел Петрович, но за разговором вы ускоряете шаг, а я, как ни стараюсь, не попадаю в ногу, все время сбиваюсь. Думаю, сидя, говорить нам будет удобней, правда? - И то верно, - ответил доктор, присев, и достал из кармана рубашки пачку сигарет и свой янтарный мундштук. - А я и сигареты и сумочку в кафе оставила,- сказала Нина Сергеевна, и оправила на коленях платье. – Как повесила на стул, так и не вспомнила больше. И все из-за вас. - Как же это? - забеспокоился доктор. - Пожалуй, нам стоит вернуться. Она беззаботно вздохнула. - Чепуха. Тем более ничего ценного в сумочке нет, так, мелочь всякая - диктофон, бумажки. Лучше вернемся к рассказу, мне кажется, он стоит того. Они закурили, доктор потер в задумчивости лоб и несколько раз подряд затянулся. - Ладно, слушайте, - сказал он, вздохнув. - И вы тоже послушайте, молодой человек. Вы еще, можно сказать, далеко не Толстой, так что, берите готовое, может и пригодится когда-нибудь. Только не перебивать, иначе я увязну в мелочах, дело-то давнее, и просидим мы тут до утра. - Можно и до утра, - сказал молодой человек, а Нина Сергеевна добавила: - Ничего, я тоже не тороплюсь. И перебивать не собираюсь. Что-что, а слушать я, слава Богу, умею. - Так вот, - начал доктор, - в деревню они прибыли в начале зимы, и сразу вызвали жгучее любопытство у жителей нашего околотка. Все, кто оказался поблизости, собрались толпой у пустого, бревенчатого дома, где прежде был магазин, и с наглым простодушием деревенщины, посмеиваясь, глазели на грузовик с домашним скарбом и на самих новоселов - молодую мать и обоих ее малышей, мальчика и девочку, как выяснилось впоследствии, двойняшек. Правда, глазеть там было особенно не на что – мебель громоздкая, с тусклой полировкой, да и остальное не лучше, за исключением старинного кухонного буфета, черного и элегантного, как рояль. Пока я и двое моих дружков вместе с шофером разгружали машину, оба ребенка в аккуратных пальтишках и цигейковых шапках, взявшись за руки, сиротливо стояли в сторонке и смотрели на мать глубоко несчастными, потерянными глазами. Одетая в спортивный костюм и фуфайку, в коротких резиновых сапогах, она помогала, молча, а когда все закончилось, подошла к нашей компании, взяла меня за локоть, и с веселой злостью сказала в сторону зевак: - Эй!- сказала она звонким голосом, - они что, никогда грузовика не видали, или в клубе кино сломалось? Кто-то сконфуженно рассмеялся, и толпа стала быстро редеть. - А звать-то тебя как? - спросил у нее мой товарищ. - Меня-то? Звать-то? - передразнила она, и с сожалением оглядела всю троицу. – Ладно, если нравиться тыкать – Татьяной. И приходите вечером, с меня причитается. - Неужели вы отправились к ней выпивать? - не вытерпела Нина Сергеевна. Доктор раздраженно фыркнул. - А почему бы и нет? Когда тебе пятнадцать лет, а в деревне хоть с тоски помирай от вида зачуханных сверстниц – приглашение красивой женщины, по всему видать независимой, показалось нам необычайно интересным. Конечно же мы пошли, и само собой после двух рюмок водки я немедленно в нее влюбился. Звучит глупо, но не забывайте – мне не было еще и пятнадцати. Она была старше меня на двенадцать лет. - А она, в самом деле, была привлекательна? - с деланным безразличием поинтересовалась Нина Сергеевна. - Безусловно, - ответил доктор. – Безусловно. Ростом и сложением на первый взгляд, как будто вполне обыкновенная, со спины и внимания не обратишь. А вот лицо... Знаете тот удивительный библейский тип, как на иконе? Утонченность во всех чертах. Черные соболиные брови, прелестный рисунок губ. А кожа такого теплого здорового тона, что невольно хочется ее потрогать. А к этому прибавьте всю притягательность зрелой женщины для влюбленного в нее юнца, которая к тому же с первого взгляда раскусила его и соответственно этому держится - то ли с полушутливой серьезностью, то ли с легкой насмешливостью, что случается при заметной разнице в возрасте... Да, для меня она, как икона была, - добавил он категорическим тоном. - Вот только характер был у нее далеко не ангельский. - Ну и ну! – с удивлением сказала Нина Сергеевна. - Да вам прозу надо писать, Павел Петрович, а не статейками заниматься. Послушайте доброго совета, напишите рассказ. - Я и написал, - признался с усмешкой доктор. - Можно сказать, с листа рассказываю. Правда, выкинул потом в мусоропровод. - Вы с ума сошли! – воскликнула Нина Сергеевна, и прикрыла ладонью рот. - Отнюдь нет. - Но почему? - Пустое это занятие. И чертовски коварное, если вовремя не остановиться. Но, слушайте дальше. Повертелся я несколько дней возле нее, помог еще кое в чем по хозяйству, а заодно с детьми познакомился поближе. Чудесные они были, эти Саша и Маша - добрые, бесхитростные, только уж слишком робкие, забитые, что ли, нечета нашим местным – хитрым и поголовно шкодливым. И все-таки, не смотря на робость, замкнутым мальчик не был. Я понял это на следующий день по его сияющему лицу, по радостной готовности к дружбе, когда принес и показал ему трофейный австрийский штык, доставшийся мне от деда. Что касается девочки, та была болезненно бледной и не по возрасту сдержанной, а ее большие темные глаза смотрели на мир с какой-то застенчивой грустью... Доктор снова достал сигареты, и пока прикуривал, Нина Сергеевна проговорила, задумчиво глядя прямо перед собой, куда-то в сумрачную глубину парка: - Похоже, детей она держала в ежовых рукавицах... - Пожалуй, что так. - Я знала одну такую. Не мать, а настоящий деспот. И все потому, что после рождения ребенка заболела тяжелейшей астмой. Наверное было осложнение при родах. Потом терзала девочку, да и мужа вдобавок целых восемь лет, вплоть до своей смерти. - Да, характер у нее был не из легких, - сказал невесело доктор. - Ее замечания они выслушивали, не смея глаз поднять, а указания выполняли беспрекословно. Но если кому-то перепадала ее сдержанная похвала, ребенок просто светился от счастья. Она, конечно, по-своему заботилась о них, (их скромная одежда всегда отличалась опрятностью) но делала это как будто с ожесточением - как некую тяжкую повинность, вмененную ей материнским инстинктом. А может неосознанно мстила им за свою давнюю глупость, когда впервые влюбившись, вышла замуж за их легкомысленного отца. Впрочем, так многие выходили замуж в то время, ведь любовь еще не считалась признаком атавизма. - А, похоже, вы не очень-то ее осуждаете, Павел Петрович. - А вы? - Я? Мне, конечно, трудно судить, я детей не имею... - Еще не все потеряно, - заметил доктор. Она опустила голову и с такой силой сжала сцепленные ладони, что было слышно, как хрустнули пальцы. Потом поспешно заговорила: - Вы лучше расскажите, зачем она приехала в ваше захолустье. Хотя, постойте – дайте я угадаю. Может, она бежала от бывшего мужа? Допустим, он не давал ей проходу, мешал личной жизни, измучил угрозами. Кстати, кем она была по специальности, Павел Петрович? - Что, что? – сказал, смотревший на нее с некоторым изумлением, доктор. – Нет, вы не угадали, муж не мог угрожать. Его зарезал в самой банальной драке заезжий шабашник из Дагестана. А по профессии она была товаровед или бухгалтер, приехала к нам по договоренности с совхозным начальством. А чего это вы так занервничали, Нина Сергеевна? Ну, да ладно, поехали дальше. А дальше, собственно, было то, что я со своей подколодной любовью совсем потерял волю и все свободное время по вечерам стал проводить у нее: то возился с детьми, то помогал обустраивать дом, если находилась мужская работа. Она, повторяю, видела меня насквозь, но, казалось, значения этому не придавала. И, более того, за месяц так свыклась с моим присутствием, с моей детской влюбленностью, что порою почти по-родственному могла ходить при мне в ночной рубашке на голое тело, а усаживаясь с ногами на диван, обнажить себя куда откровенней, чем того требовали приличия. Однажды она сказала, облокотившись на подтянутые к груди колени, подавив приятный зевок: - Ты чего такой застенчивый, боишься меня? – И, помолчав, добавила, пристально глядя в мои бегающие глаза: - Что же мне с тобой делать, Пашенька? Я ведь тебе почти в матери гожусь... При этих словах, Нина Сергеевна поежилась, и разгладила на коленях платье. - И чем же все это закончилось? – на удивление робко спросила она. Доктор покосился на нее, и неторопливо докурил сигарету. - Чем закончилось? Как-то под вечер она попросила меня расколоть пару здоровенных березовых чурок, бог знает сколько лет пролежавших под окнами. Я битый час впустую промаялся с ними - чурки были витые и поистине несокрушимые. Тогда я сходил к себе домой, взял в сарае стальной клин, отцову кувалду весом в полпуда, и развалил-таки их на поленья. Потом отдыхал, сидя на завалине, и курил, пока не почувствовал, что продрог до самых костей. Да и как тут не продрогнешь, дело было в самые крещенские холода. Вся деревня окуталась белыми печными дымами, вся звенела и трещала от мороза своими избами, а я сидел на завалине, смотрел на разрисованные инеем окна, и счастлив был только тем, что я не чужой в этом доме, что, вот могу хоть чем-то помочь и, может со временем она будет смотреть на меня не только, как на некое любопытное недоразумение. Тут она вышла на освещенное лампой крыльцо, бросила взгляд на мутное ночное небо, и сказала без всякого выражения: «Ты что, ночевать тут решил? - И добавила с легкой насмешкой: - Я его жду, стол накрыла работнику". Когда я вошел, (дети, разумеется, давно спали в своей комнате) она сидела на корточках у открытой печи и шевелила кочергой в раскаленной топке. На лице ее играли огненные блики, и было оно так дьявольски красиво и так серьезно, что у меня просто в голове помутилось. Она была в овчинной безрукавке поверх халата, а на голых ногах маленькие серые валенки. Не прикрыв заслонку, она выпрямилась и, скинув с плеч безрукавку, спокойно подошла ко мне и взяла за руки. Затем сомкнула их в ладонях и втянула себе между ног, плотно сжимая бедра. - Ну, как - горячо? – спросила она, с любопытством вглядываясь в меня. Потом разжала ноги, и двинула меня в сторону кровати, прибавив сумрачным шепотом: - Ну, так тому и быть, ты ведь этого хотел? – И продолжала, сняв, нога об ногу валенки, и расстегивая на мне полушубок: - Да, не дрожи ты так, успокойся – все у тебя получится. Давай-ка я раздену тебя и сделаю все хорошо, обними меня крепче. Как сказала - так и сделала. И сделала, добавлю, с таким искусством, что я и опомниться не успел, как превратился в мужчину... Да, что ни говори, а удивительная была женщина. - А почему вы говорите о ней в прошедшем времени? – уводя в сторону разговор, спросила металлическим голосом Нина Сергеевна. Доктор помолчал, потом устало ответил: - Потому, что весной ее не стало - умерла от запущенной двухсторонней пневмонии. Напилась после бани холодного молока, и готово. О районной больнице она и слышать не хотела, решила, что это обыкновенная простуда. Но к местному фельдшеру все-таки обратилась дня через два. А этот запойный болван даже не осмотрел ее толком, смерил температуру и выдал гору таблеток, которыми она глушила болезнь в течение двух недель. Я и сейчас порой ее вижу – закрою глаза и вижу такой, какой она была в ее последние дни: похудевшей, с сизым налетом под огромными черными глазами, но по-прежнему спокойной, грустно-насмешливой, еще больше похожей своей предсмертной красотой на святую с иконы... Когда из города приехала «скорая», она была без сознания. Но прежде, чем потерять его, она успела сказать мне несколько слов, от которых у меня всю душу вывернуло наизнанку. Я сидел у кровати, держа ее за горячую руку – и тут она открыла глаза и сказала с виноватой улыбкой, слабо пожимая мою ладонь: - Что же ты плачешь, малыш? Я ведь живая... - И, облизнув запекшиеся губы, поманила меня пальцем, призывая нагнуться. – Да и умирать мне сейчас нельзя, дурачок. Болею-то я не одна – нас давно уже двое... Потом крепко поцеловала меня в губы и добавила уже далеким слабеющим голосом: - Ну, а если что, - всякое может случиться, - ты уж не забывай моих ребятишек, не давай их в обиду. Обещаешь, малыш? Это было последнее, что я услышал. Спустя сутки, не приходя в сознание, она умерла в районной больнице... Разумеется, я исполнил ее наказ - в течение девяти лет, неизменно два раза в месяц навещал Сашу и Машу в детдоме, помогал им, чем мог. А когда окончил институт и устроился на работу, и вовсе забрал их к себе. С тех пор прошло много лет, у них давно свои семьи и живут они далеко. Но всякий раз, когда мы изредка собираемся вместе, мне вспоминается апрельский солнечный полдень, зеленеющее черемухой деревенское кладбище с покосившимися крестами и закрытый гроб, у которого они стояли, с ужасом глядя, как старый плотник наживуливал по его периметру гвозди, а затем намертво заколачивал их... А теперь скажите мне, Нина Сергеевна – так ли уж важно верить в Бога для того, чтобы жить по совести? Неужели, это так уж необходимо для того, чтобы просто исполнить свой человеческий долг, не бросить сирот на произвол судьбы в этом проклятом мире, который вот уже две тысячи лет только и делает, что с усердием молится – а, помолившись, продолжает исправно лгать, ненавидеть и обворовывать ближнего? Ну да ладно, можете не отвечать, а то еще подумаете, что оправдываюсь. И, вытащив из пачки сигарету, доктор протянул ее женщине и напоследок сказал, но так тихо, что третий собеседник едва расслышал его: - Да, и вот еще что, - тихо сказал ей доктор. - Вы все-таки приходите в пятницу вечером, товарищ у меня, в самом деле, замечательный, просто умница и, что немаловажно, вдовец. Но самое главное - на удивление бескорыстно верует в Бога.
В Тюмени выйдет книга рассказов Андрея Маркиянова

Книга Андрея Маркиянова должна скоро увидеть свет

Андрея Маркиянова больше знают, как замечательного поэта. Но вот он написал книгу рассказов. Она прошла Совет по книгоизданию при Правительстве Тюменской области, но пандемия остановила немало издательских проектов. Но мы все же ждем выхода его книги «Долг», в которой автор разместил жесткие по своей правдивости, но пронзительные рассказы.

Маркиянов Андрей Александрович родился 30 июня 1959 году в Тюмени. Писать Андрей Маркиянов начал еще в 16 лет, но первую книгу выпустил лишь в 50. Его произведения еще в 1990 году признал достойными внимания писатель Виктор Астафьев, с которым поэт вел переписку. Любимый автор – Иван Бунин. Рассказы его раскрывают тему любви, одиночества, нелегкой человеческой судьбы, каковая досталась и самому автору.

Долг

В прохладном зале кафе «Севастополь» было сумрачно и немноголюдно. В освещенном углу у стойки пили коньяк и вежливо ругались два стареющих лабуха, а напротив крохотной сцены отдыхала компания прилично одетых людей, завернувших сюда по случаю праздника - юбилея почтенной газеты, в жизни которой все они принимали участие. После часового заседания в конференц-зале редакции, отупевшие от жары и напористого оптимизма докладчика, они единогласно решили расслабиться, и теперь с удовольствием занимались этим, отдавая должное и холодному сухому вину, и более крепким напиткам, не забывая, однако, беседовать. За ближним от сцены столом сидели трое.

- Понимаю вас, Ниночка - вы закончили? - снисходительно говорил, постукивая мундштуком о пепельницу, слегка захмелевший доктор, человек ума скептического и насмешливого, автор ряда статей по реанимации местного здравоохранения. - И вы далеко не первая, кто так вдохновенно строчит о бедственном положении детдомовских обитателей. Послушаешь, почитаешь, и уже не спрашиваешь: где, в какой цивилизованной стране возможно подобное? Очевидно, нигде.

И убрав со лба белокурый чуб, он взял со стола зажженную свечу, прикурил, и закончил с довольной улыбкой:

- Но ведь на то мы и русские.

А «Ниночка» – сорокалетняя строгая девушка, имевшая единственную в жизни страсть быть вдохновителем или участником различных акций, митингов и собраний, в ответ отставила бокал и брезгливо поморщилась.

- Все смеетесь, - сказала она с этой гримасой. – А мне, представьте, не смешно. Вот такие, как вы, Павел Петрович... Вы же врач. Откуда столько цинизма и этой злобной иронии по отношению к людям? Я знаю, в Бога вы не верите. Может, вы и сострадание отрицаете?

Тут доктор перестал улыбаться и глаза его сузились.

- Конечно, смеюсь. А вы предлагаете плакать? Вот вы съездили с коллегами в детдом, привезли ребятам подарки, послушали их откровения относительно персонала... Может, дети и не лгут, даже, скорей всего, не лгут - так ведь что из того? У них там у всех круговая порука, дорогая моя, как и всюду в подобных учреждениях. Каким образом водворился у них этот интеллигентный на вид директор с повадками палача? Почему он работает в детдоме, а не по своему прямому назначению - например, санитаром в отделении для буйно помешанных? А повара, растаскивающие сиротские продукты. Думаете, по прочтении вашей статьи, их замучает совесть? Лично я сомневаюсь. А сострадание, Нина Сергеевна, вещь относительная. Я вот в силу своей профессии много повидал несчастных детей. Куда более несчастных, чем те, о которых вы рассказали. Мне приходилось месяцами лечить обреченных, и я не раз замечал, как не по-детски стойко они переносили страдания. У этих маленьких пациентов, разучившихся плакать, были глаза стариков, и смотреть в них поначалу было невыносимо. Но и к такой чудовищной несправедливости, оказалось, можно привыкнуть со временем. Вы правильно заметили – я в Бога не верю. Не буду доказывать почему, на это жизни не хватит. Но честное слово, окажись я не прав, будь я уверен, что "на все воля Божья" – ну, что ж, я бы только сожалел, что миром правит вполне законченный сумасшедший.

Ошеломленная таким поворотом, Нина Сергеевна сидела прямо, как истукан, и тупо смотрела на доктора. Доктор тоже смотрел на нее слегка прищуренными внимательными глазами. Потом раздавил в пепельнице окурок и, внезапно меняя тему, заговорил тоном, в котором говорят на приеме с капризным больным:

- А вам, дорогуша, советую поберечь нервы, вы совершенно издерганы. Организм, знаете ли, не игрушка. И, учитывая это, приглашаю вас в пятницу вечером ко мне домой. Познакомлю вас с одним обаятельным и весьма интересным человеком, моим старым товарищем. - Он подался вперед и понизил голос до строгого шепота: - Вам мужчина необходим, как воздух! Это я, как врач, говорю. Если хотите - я вам прописываю его.

- Кого? – совсем отупев, спросила Нина Сергеевна.

- Мужчину.

- Мужчину! – как эхо повторила Нина Сергеевна, и на ее бледном лице проступил жгучий румянец.

- А что в этом плохого? – сухо осведомился доктор.

- Плохого? Да нет, ничего.

И окончательно смешавшись, она порывисто потянулась за сигаретой.

- Ну, вот и хорошо. Вот и чудесно.

Доктор удобней устроился в кресле, и окинул острым взглядом присутствующих. Двое из них, молодой красавец брюнет в белом костюме и высокая декольтированная блондинка в черном блестящем платье, сидели чуть в стороне с поднятыми в руках бокалами и, не обращая внимания на болтовню юбиляров, смотрели через стол друг на друга, словно загипнотизированные.

- Забавно! – сказал, усмехнувшись, доктор, и повернул голову в сторону давешних музыкантов, в обнимку шагающих к выходу. Причем, один, тот, что был крупнее и выше, с длинными конскими волосами, на ходу сипел, поглаживая рукой седые кудри попутчика:
- Андрус, я тебе повторяю! В джазе он полный дебил. Их обоих вместе с этим кастратом отодрать надо за нарушение авторских прав.

- Ах, хорошо! – рассмеялся доктор им вслед. И обернулся к своей притихшей соседке, но тотчас умолк, пристально посмотрел на ее склоненную голову с мягкой русой косой, на скромное светлое платье - и глаза его потеплели.

- Вот что, друзья. Давайте-ка на время оставим коллег, благо им не до нас, и прогуляемся по этому красивому парку. Заодно я вам расскажу, если уж пошла речь о детях, одну подходящую историю, случилась которая давным-давно, еще в пору моей сельской юности. Как вы на это смотрите?

Не поднимая головы, Нина Сергеевна кивнула, и спустя пять минут все трое покинули зал, миновали тропинкой живую изгородь и ступили в таинственный сумрак липовой аллеи, местами затопленной серебряным светом луны. Тонко пахло молодой листвой, было прохладно и тихо, лишь иногда в сырой глубине ветвей тяжело снимался и с трескучим шипением пускался в дорогу непоседливый майский жук... Какое-то время шли молча, доктор шагал, опустив голову, и казался задумчивым. И нерешительно взяв его под руку, и небрежно вздохнув, спутница между делом напомнила:

- Так что там с вашей историей, Павел Петрович?

Он поднял голову и покашлял в кулак.

- Собственно говоря, ничего исключительного...

- Значит, вы родились в деревне? - перебила она, смелее опираясь на руку доктора и вновь обретая уверенность. – Потрясающе. Скажи мне об этом кто-то другой, я бы ни за что не поверила. У вас и вид и манеры прирожденного горожанина.

- И, тем не менее, это так. И деревня, к тому же, не ахти какая. Места глухие, все больше лес и болотистые озера, ну а пахотной земли за рекой просто кот наплакал. Если учесть, что до райцентра не меньше тридцати километров, неудивительно, что молодежь, включая и меня, разумеется, при первой возможности устремлялась со всех ног по городам и весям.
- Я тоже в детстве бывала в похожей деревне у бабушки...

- Да? – сказал невнимательно доктор. – Сейчас деревни уже нет, последние старики давно вымерли, а на месте развалившихся домов взялась двухметровая крапива. Побывал я там прошлым летом и, понимаете, Нина..., испытал щемящее и вроде как необъяснимое чувство удовлетворения, когда глядел на темнеющие этой крапивой бугры, и даже на дикие заросли кладбищенской черемухи, где от многих могил, как говорится, и праху-то не осталось.

- Мне трудно понять. Все это так противоречиво. Как можно испытывать такие чувства, когда кругом сплошное запустение? Уж вы извините меня, Павел Петрович.

- Не извиняйтесь. Если трудно понять, объяснить, наверное, еще труднее. Не запустение, а покой. Скажу буквально – мертвый покой. И вместе с тем, будто провалился в прошлое, возник в нем и наяву увидел живыми и полными сил тех самых, что лежат сейчас по могилам, услышал их речь, кудахтанье кур, скрип колодезного ворота. Это, знаете, довольно трудно было бы вообразить, окажись я там, среди незнакомой, а потому совершенно чуждой мне жизни.

В нескольких шагах под деревьями одиноко белела скамья, и Нина Сергеевна направилась к ней, увлекая мужчин за собой.

- Давайте присядем, - сказала она бодрым голосом, - жутко курить хочется. И простите, Павел Петрович, но за разговором вы ускоряете шаг, а я, как ни стараюсь, не попадаю в ногу, все время сбиваюсь. Думаю, сидя, говорить нам будет удобней, правда?

- И то верно, - ответил доктор, присев, и достал из кармана рубашки пачку сигарет и свой янтарный мундштук.

- А я и сигареты и сумочку в кафе оставила,- сказала Нина Сергеевна, и оправила на коленях платье. – Как повесила на стул, так и не вспомнила больше. И все из-за вас.

- Как же это? - забеспокоился доктор. - Пожалуй, нам стоит вернуться.

Она беззаботно вздохнула.

- Чепуха. Тем более ничего ценного в сумочке нет, так, мелочь всякая - диктофон, бумажки.
Лучше вернемся к рассказу, мне кажется, он стоит того. Они закурили, доктор потер в задумчивости лоб и несколько раз подряд затянулся.

- Ладно, слушайте, - сказал он, вздохнув. - И вы тоже послушайте, молодой человек. Вы еще, можно сказать, далеко не Толстой, так что, берите готовое, может и пригодится когда-нибудь. Только не перебивать, иначе я увязну в мелочах, дело-то давнее, и просидим мы тут до утра.

- Можно и до утра, - сказал молодой человек, а Нина Сергеевна добавила:

- Ничего, я тоже не тороплюсь. И перебивать не собираюсь. Что-что, а слушать я, слава Богу, умею.

- Так вот, - начал доктор, - в деревню они прибыли в начале зимы, и сразу вызвали жгучее любопытство у жителей нашего околотка. Все, кто оказался поблизости, собрались толпой у пустого, бревенчатого дома, где прежде был магазин, и с наглым простодушием деревенщины, посмеиваясь, глазели на грузовик с домашним скарбом и на самих новоселов - молодую мать и обоих ее малышей, мальчика и девочку, как выяснилось впоследствии, двойняшек. Правда, глазеть там было особенно не на что – мебель громоздкая, с тусклой полировкой, да и остальное не лучше, за исключением старинного кухонного буфета, черного и элегантного, как рояль. Пока я и двое моих дружков вместе с шофером разгружали машину, оба ребенка в аккуратных пальтишках и цигейковых шапках, взявшись за руки, сиротливо стояли в сторонке и смотрели на мать глубоко несчастными, потерянными глазами. Одетая в спортивный костюм и фуфайку, в коротких резиновых сапогах, она помогала, молча, а когда все закончилось, подошла к нашей компании, взяла меня за локоть, и с веселой злостью сказала в сторону зевак:

- Эй!- сказала она звонким голосом, - они что, никогда грузовика не видали, или в клубе кино сломалось?

Кто-то сконфуженно рассмеялся, и толпа стала быстро редеть.

- А звать-то тебя как? - спросил у нее мой товарищ.

- Меня-то? Звать-то? - передразнила она, и с сожалением оглядела всю троицу. – Ладно, если нравиться тыкать – Татьяной. И приходите вечером, с меня причитается.

- Неужели вы отправились к ней выпивать? - не вытерпела Нина Сергеевна.
Доктор раздраженно фыркнул.

- А почему бы и нет? Когда тебе пятнадцать лет, а в деревне хоть с тоски помирай от вида зачуханных сверстниц – приглашение красивой женщины, по всему видать независимой, показалось нам необычайно интересным. Конечно же мы пошли, и само собой после двух рюмок водки я немедленно в нее влюбился. Звучит глупо, но не забывайте – мне не было еще и пятнадцати. Она была старше меня на двенадцать лет.

- А она, в самом деле, была привлекательна? - с деланным безразличием поинтересовалась Нина Сергеевна.

- Безусловно, - ответил доктор. – Безусловно. Ростом и сложением на первый взгляд, как будто вполне обыкновенная, со спины и внимания не обратишь. А вот лицо... Знаете тот удивительный библейский тип, как на иконе? Утонченность во всех чертах. Черные соболиные брови, прелестный рисунок губ. А кожа такого теплого здорового тона, что невольно хочется ее потрогать. А к этому прибавьте всю притягательность зрелой женщины для влюбленного в нее юнца, которая к тому же с первого взгляда раскусила его и соответственно этому держится - то ли с полушутливой серьезностью, то ли с легкой насмешливостью, что случается при заметной разнице в возрасте... Да, для меня она, как икона была, - добавил он категорическим тоном. - Вот только характер был у нее далеко не ангельский.

- Ну и ну! – с удивлением сказала Нина Сергеевна. - Да вам прозу надо писать, Павел Петрович, а не статейками заниматься. Послушайте доброго совета, напишите рассказ.

- Я и написал, - признался с усмешкой доктор. - Можно сказать, с листа рассказываю. Правда, выкинул потом в мусоропровод.

- Вы с ума сошли! – воскликнула Нина Сергеевна, и прикрыла ладонью рот.

- Отнюдь нет.

- Но почему?

- Пустое это занятие. И чертовски коварное, если вовремя не остановиться. Но, слушайте дальше. Повертелся я несколько дней возле нее, помог еще кое в чем по хозяйству, а заодно с детьми познакомился поближе. Чудесные они были, эти Саша и Маша - добрые, бесхитростные, только уж слишком робкие, забитые, что ли, нечета нашим местным – хитрым и поголовно шкодливым. И все-таки, не смотря на робость, замкнутым мальчик не был. Я понял это на следующий день по его сияющему лицу, по радостной готовности к дружбе, когда принес и показал ему трофейный австрийский штык, доставшийся мне от деда. Что касается девочки, та была болезненно бледной и не по возрасту сдержанной, а ее большие темные глаза смотрели на мир с какой-то застенчивой грустью...

Доктор снова достал сигареты, и пока прикуривал, Нина Сергеевна проговорила, задумчиво глядя прямо перед собой, куда-то в сумрачную глубину парка:

- Похоже, детей она держала в ежовых рукавицах...

- Пожалуй, что так.

- Я знала одну такую. Не мать, а настоящий деспот. И все потому, что после рождения ребенка заболела тяжелейшей астмой. Наверное было осложнение при родах. Потом терзала девочку, да и мужа вдобавок целых восемь лет, вплоть до своей смерти.

- Да, характер у нее был не из легких, - сказал невесело доктор. - Ее замечания они выслушивали, не смея глаз поднять, а указания выполняли беспрекословно. Но если кому-то перепадала ее сдержанная похвала, ребенок просто светился от счастья. Она, конечно, по-своему заботилась о них, (их скромная одежда всегда отличалась опрятностью) но делала это как будто с ожесточением - как некую тяжкую повинность, вмененную ей материнским инстинктом. А может неосознанно мстила им за свою давнюю глупость, когда впервые влюбившись, вышла замуж за их легкомысленного отца. Впрочем, так многие выходили замуж в то время, ведь любовь еще не считалась признаком атавизма.

- А, похоже, вы не очень-то ее осуждаете, Павел Петрович.

- А вы?

- Я? Мне, конечно, трудно судить, я детей не имею...

- Еще не все потеряно, - заметил доктор.

Она опустила голову и с такой силой сжала сцепленные ладони, что было слышно, как хрустнули пальцы. Потом поспешно заговорила:

- Вы лучше расскажите, зачем она приехала в ваше захолустье. Хотя, постойте – дайте я угадаю. Может, она бежала от бывшего мужа? Допустим, он не давал ей проходу, мешал личной жизни, измучил угрозами. Кстати, кем она была по специальности, Павел Петрович?

- Что, что? – сказал, смотревший на нее с некоторым изумлением, доктор. – Нет, вы не угадали, муж не мог угрожать. Его зарезал в самой банальной драке заезжий шабашник из Дагестана. А по профессии она была товаровед или бухгалтер, приехала к нам по договоренности с совхозным начальством. А чего это вы так занервничали, Нина Сергеевна? Ну, да ладно, поехали дальше. А дальше, собственно, было то, что я со своей подколодной любовью совсем потерял волю и все свободное время по вечерам стал проводить у нее: то возился с детьми, то помогал обустраивать дом, если находилась мужская работа. Она, повторяю, видела меня насквозь, но, казалось, значения этому не придавала. И, более того, за месяц так свыклась с моим присутствием, с моей детской влюбленностью, что порою почти по-родственному могла ходить при мне в ночной рубашке на голое тело, а усаживаясь с ногами на диван, обнажить себя куда откровенней, чем того требовали приличия. Однажды она сказала, облокотившись на подтянутые к груди колени, подавив приятный зевок:

- Ты чего такой застенчивый, боишься меня? – И, помолчав, добавила, пристально глядя в мои бегающие глаза: - Что же мне с тобой делать, Пашенька? Я ведь тебе почти в матери гожусь...

При этих словах, Нина Сергеевна поежилась, и разгладила на коленях платье.

- И чем же все это закончилось? – на удивление робко спросила она.

Доктор покосился на нее, и неторопливо докурил сигарету.

- Чем закончилось? Как-то под вечер она попросила меня расколоть пару здоровенных березовых чурок, бог знает сколько лет пролежавших под окнами. Я битый час впустую промаялся с ними - чурки были витые и поистине несокрушимые. Тогда я сходил к себе домой, взял в сарае стальной клин, отцову кувалду весом в полпуда, и развалил-таки их на поленья. Потом отдыхал, сидя на завалине, и курил, пока не почувствовал, что продрог до самых костей. Да и как тут не продрогнешь, дело было в самые крещенские холода. Вся деревня окуталась белыми печными дымами, вся звенела и трещала от мороза своими избами, а я сидел на завалине, смотрел на разрисованные инеем окна, и счастлив был только тем, что я не чужой в этом доме, что, вот могу хоть чем-то помочь и, может со временем она будет смотреть на меня не только, как на некое любопытное недоразумение. Тут она вышла на освещенное лампой крыльцо, бросила взгляд на мутное ночное небо, и сказала без всякого выражения: «Ты что, ночевать тут решил? - И добавила с легкой насмешкой: - Я его жду, стол накрыла работнику".

Когда я вошел, (дети, разумеется, давно спали в своей комнате) она сидела на корточках у открытой печи и шевелила кочергой в раскаленной топке. На лице ее играли огненные блики, и было оно так дьявольски красиво и так серьезно, что у меня просто в голове помутилось. Она была в овчинной безрукавке поверх халата, а на голых ногах маленькие серые валенки. Не прикрыв заслонку, она выпрямилась и, скинув с плеч безрукавку, спокойно подошла ко мне и взяла за руки. Затем сомкнула их в ладонях и втянула себе между ног, плотно сжимая бедра.

- Ну, как - горячо? – спросила она, с любопытством вглядываясь в меня. Потом разжала ноги, и двинула меня в сторону кровати, прибавив сумрачным шепотом: - Ну, так тому и быть, ты ведь этого хотел? – И продолжала, сняв, нога об ногу валенки, и расстегивая на мне полушубок: - Да, не дрожи ты так, успокойся – все у тебя получится. Давай-ка я раздену тебя и сделаю все хорошо, обними меня крепче.

Как сказала - так и сделала. И сделала, добавлю, с таким искусством, что я и опомниться не успел, как превратился в мужчину... Да, что ни говори, а удивительная была женщина.

- А почему вы говорите о ней в прошедшем времени? – уводя в сторону разговор, спросила металлическим голосом Нина Сергеевна.

Доктор помолчал, потом устало ответил:

- Потому, что весной ее не стало - умерла от запущенной двухсторонней пневмонии. Напилась после бани холодного молока, и готово. О районной больнице она и слышать не хотела, решила, что это обыкновенная простуда. Но к местному фельдшеру все-таки обратилась дня через два. А этот запойный болван даже не осмотрел ее толком, смерил температуру и выдал гору таблеток, которыми она глушила болезнь в течение двух недель. Я и сейчас порой ее вижу – закрою глаза и вижу такой, какой она была в ее последние дни: похудевшей, с сизым налетом под огромными черными глазами, но по-прежнему спокойной, грустно-насмешливой, еще больше похожей своей предсмертной красотой на святую с иконы... Когда из города приехала «скорая», она была без сознания. Но прежде, чем потерять его, она успела сказать мне несколько слов, от которых у меня всю душу вывернуло наизнанку. Я сидел у кровати, держа ее за горячую руку – и тут она открыла глаза и сказала с виноватой улыбкой, слабо пожимая мою ладонь:

- Что же ты плачешь, малыш? Я ведь живая... - И, облизнув запекшиеся губы, поманила меня пальцем, призывая нагнуться. – Да и умирать мне сейчас нельзя, дурачок. Болею-то я не одна – нас давно уже двое...

Потом крепко поцеловала меня в губы и добавила уже далеким слабеющим голосом:

- Ну, а если что, - всякое может случиться, - ты уж не забывай моих ребятишек, не давай их в обиду. Обещаешь, малыш?

Это было последнее, что я услышал. Спустя сутки, не приходя в сознание, она умерла в районной больнице... Разумеется, я исполнил ее наказ - в течение девяти лет, неизменно два раза в месяц навещал Сашу и Машу в детдоме, помогал им, чем мог. А когда окончил институт и устроился на работу, и вовсе забрал их к себе. С тех пор прошло много лет, у них давно свои семьи и живут они далеко. Но всякий раз, когда мы изредка собираемся вместе, мне вспоминается апрельский солнечный полдень, зеленеющее черемухой деревенское кладбище с покосившимися крестами и закрытый гроб, у которого они стояли, с ужасом глядя, как старый плотник наживуливал по его периметру гвозди, а затем намертво заколачивал их... А теперь скажите мне, Нина Сергеевна – так ли уж важно верить в Бога для того, чтобы жить по совести? Неужели, это так уж необходимо для того, чтобы просто исполнить свой человеческий долг, не бросить сирот на произвол судьбы в этом проклятом мире, который вот уже две тысячи лет только и делает, что с усердием молится – а, помолившись, продолжает исправно лгать, ненавидеть и обворовывать ближнего? Ну да ладно, можете не отвечать, а то еще подумаете, что оправдываюсь.
И, вытащив из пачки сигарету, доктор протянул ее женщине и напоследок сказал, но так тихо, что третий собеседник едва расслышал его:

- Да, и вот еще что, - тихо сказал ей доктор. - Вы все-таки приходите в пятницу вечером, товарищ у меня, в самом деле, замечательный, просто умница и, что немаловажно, вдовец. Но самое главное - на удивление бескорыстно верует в Бога.

Читать больше:

В тюменском кинотеатре стартует показ фильма о жизни Елизаветы Глинки

Тюменский актер сыграл в сериале совместно с Юрием Стояновым

Читайте также

Новость Тюмени: История региона, которую создают большие люди

История региона, которую создают большие люди

19 августа

Новость Тюмени: В Тюмени создают уникальные книги для слепых

В Тюмени создают уникальные книги для слепых

24 июля

Новость Тюмени: Вышел в свет пятитомник "Избранное" Николая Шамсутдинова

Вышел в свет пятитомник "Избранное" Николая Шамсутдинова

14 июня