Функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Думай о хорошем, включай радио

Блокада глазами ребенка

30.01.2020
09:44
Блокада глазами ребенка. Вашему вниманию - рассказ, записанный Леонидом Якушиным, о детских воспоминаниях очевидца событий блокады Ленинграда.. С Павлом Аркадьевичем мы беседуем на недавно построенной детской площадке на улице Передовиков Санкт-Петербурга. Он любит сюда приходить. Признается, что ему здесь хорошо, а главное, правнукам раздолье. Вот  и сегодня сюда приехал. Во время Великой Отечественной войны всю блокаду – почти 900 дней – он провел в Ленинграде. Прошу его рассказать, как люди жили в блокаду, ведь в некоторых книгах и в кино как-то все прилизано до неприличия. Поэтому задаю вопрос:  – Какая она – блокада – изнутри, вашими тогда еще детскими глазами?  – Да что я помню, совсем мальцом был. Но некоторые моменты стоят и сейчас перед глазами, как будто это было вчера… Почему-то больше вспоминается самая тяжелая – первая – зима блокады. Что характерно: дети, даже груднички, словно понимали тяжесть положения, не хныкали, не плакали. А о более старших и говорить нечего: они превратились в маленьких старичков, стремящихся хоть чем-то помочь взрослым. Жили мы  в просторной трехкомнатной квартире большого красивого, как тогда говорили, с «итальянскими» окнами, дома на улице Опочинина на Васильевском острове.  Первым умер дедушка. Лишь став взрослым, понял почему. Он всегда от своего кусочка хлеба (а иногда и весь) отделял нам – детям, мне  и моему старшему брату Вовке.  Завернули дедушку в простынь, чтобы назавтра сдать похоронной команде, а утром видим, все лицо изъедено крысами. Эти твари во время блокады вели себя нагло и агрессивно. Но были существа (людьми их назвать язык не поворачивается), которые были хуже крыс: они воровали детей. До сих пор  в ушах звучит душераздирающий крик соседки, у которой украли пятилетнюю дочку… Позже ее (вернее, ее головку с вырезанными щечками) мы  с Вовкой нашли неподалеку от нашего дома. Уже была весна, сугробы начали проседать и подтаивать. И в одном из них увидели русую косичку с красным бантиком из пионерского галстука. Узнали мы соседку по этим бантикам... Вовка достал из кармана отцовский большой носовой платок, завернул в него головку и бережно положил на проезжавшую мимо подводу, везшую трупы на Смоленское кладбище. Да и меня чуть не украли. На котлеты… Вовка ушел в поликлинику, что на 21-й линии, там для меня (как и для всех малышей) ежедневно выдавали по две 200-граммовые бутылочки соевого молока (сколько детишек это молоко, разработанное во время блокады ленинградскими учеными, спасло от голодной смерти!). Вдруг объявили воздушную тревогу. Думаю, недалеко от дома бомбоубежище, добегу. Вышел на улицу, а день – как  в сказке: деревья в белом инее, солнечные лучи, отражаясь в ледяных кристалликах, преломлялись во все цвета радуги. И небо голубое-голубое. И это небо, как могильные кресты, медленно перечеркивают чернокрылые самолеты, вокруг которых, как кусочки ваты, белые разрывы зенитных снарядов. Вдруг из дверей бомбоубежища выбегает мужчина в военной форме, хватает меня в охапку, несет в укрытие. И тут бомбовый взрыв как раз на том месте, где  я только что любовался зимней красотой. Поставил меня, а сам стал медленно оседать, на спине его шинели – рваная дымящаяся дырочка от осколка. Даже не знаю, выжил ли мой спаситель. Прозвучал отбой воздушной тревоги. В стылый дом возвращаться не хотелось, и я пошел навстречу Вовке по Большому проспекту, знал, каким путем он ходит в поликлинику. Проспект был пуст. Шел медленно, экономил силы. Пересек Гаванскую, Шевченко. Отвлек скрип шагов. Прямо перед собой увидел долговязого мужчину в длинном черном пальто. На голове – завязанная шапка-ушанка, лицо по самые глаза закрывал серый шарф. Взгляд этих глаз был жесткий, мечущийся. Мгновенно в душе появился страх, захотелось бежать. Мужчина резко оглянулся по сторонам, схватил меня в охапку и быстрым шагом пошел вдоль Детской улицы, прижимаясь к домам.  Я пытался кричать, но мужчина до боли сжал мне рот. И тут услышал выстрел. Мужчина выронил меня, я лицом упал в сугроб. Протерев глаза, увидел… Вовку. В руках он держал пистолет (в то время почти у каждого ленинградского подростка было припрятано какое-нибудь оружие. Хоть были уверены, что Ленинград врагу не отдадут, но на всякий случай готовились встретить фашистов), а мужчина лежал неподалеку лицом в снегу, вокруг головы – разрастающаяся лужица парящей крови… На выстрел прибежал патруль. Старший – офицер в матросском бушлате с перевязанной левой рукой – спросил: – Жив, пацан? Я утвердительно кивнул. Расспросив, в чем дело, и отбирая Вовкин пистолет, сказал: – Где пистолет достал, не спрашиваю, все равно правду не скажешь. А кто другой будет об этом тебя допрашивать, говори: этот дядька, показывая на труп, выронил, ты пистолет поднял и выстрелил, спасая брата.  И после небольшой паузы: – А вообще правильно сделал. Молодец. Полез во внутренний карман бушлата и достал оттуда бережно завернутый в мятый обрывок газеты кусок сахара с детский кулак: – Бери, для дочки с женой берег, а они умерли неделю назад. Не дождались меня из Кронштадта… – И обращаясь к Вовке: – А ты брата береги, не оставляй его одного. Маме об этом случае не рассказали, зачем ее волновать.  Вскоре умерла бабушка. Не от голода, от сердца, которое, видимо, не выдержало стресса. В ее комнату во время обстрела попал снаряд, и хотя он, к счастью, не взорвался (тогда бы никто из нас не выжил), разворотил все. …Мама работала на кожевенной фабрике, расположенной неподалеку. Однажды принесла обрезки от ремней, положила их  в «буржуйку», чтобы обгорели, дала нам. Мы их долго, до ломоты в челюстях, жевали. Как было вкусно!.. …Почему-то помнится обида тех лет. В 41-м Вовке было 10 лет, а когда ему исполнилось 12, его перевели с детской (более усиленной) на уменьшенную иждивенческую карточку. А кто на работу возьмет 12-летнего парнишку? Я тогда мало что понимал, а Вовка здорово обижался на руководство города. А знаете, сколько девочек-ленинградок, у кого половая зрелость совпала с блокадным голодом, впоследствии не могли иметь детей? …Года за два до войны в квартире напротив поселилась молодая семья: дядя Сережа, тетя Тамара и их трехлетний сынишка Тарасик. Они приехали из Николаева, что на Украине. Дядю Сережу перевели оттуда с судостроительного завода на Адмиралтейские верфи. Тетя Тамара была веселой и жизнерадостной женщиной, как говорила о себе – хохлушка с Херсонщины. Быстро перезнакомилась со всеми соседями, искренне угощала вкуснейшим украинским борщом, который она готовила бесподобно.  Дядя Сережа погиб во время одной из первых бомбежек, когда шел  с работы домой. С этого дня мы тетю Тамару не видели без черного платка.  В один из февральских дней 42-го я сидел дома один. Мама была на работе, Вовка ушел отоваривать карточки. Мне было холодно и скучно, решил пойти к соседям, поиграть с Тарасиком. Мальчишка лежал на кровати, глаза полузакрыты, вполголоса, растягивая слова, повторяя одну и ту же фразу: – Мамо, хочу борщу… Мамо, хочу борщу... Мамо, хочу борщу… Тетя Тамара сидела рядом, по серым от горя щекам текли слезы. Она молчала, только гладила сынишку по головке.  Мне стало страшно. Тихо, словно боясь кого-то разбудить, я вышел из комнаты, зашел к себе в квартиру, прижался спиной к остывающей буржуйке и так просидел несколько часов, пока не пришел Вовка.  На следующий день Тарасика не стало. А тетю Тамару мы не видели больше недели.  Однажды вечером к нам в квартиру зашла женщина в армейской шинели. Это была тетя Тамара. В первую минуту мы ее не узнали. – Прощайте, люды добри, – как всегда нараспев проговорила она. – Завтра ухожу на фронт. Я немецкий язык добре знаю, може сгожусь на що. У мэнэ из дома берите, що вам треба… Из кармана шинели достала кусочек хлеба, разломила его на две части, протянула мне  и Вовке: – Помяните, хлопцы, мого Тарасика. А сами живите довго-довго…    Среди нас, пацанов, непререкаемым авторитетом был Лева Вайнштейн. Мальчишка отличался высоким ростом, задиристым характером, в драках с ребятами из соседнего двора был первым. Но больше всего его уважали за справедливость. В тех же драках он строго держался принципа: лежачего не бить, после первой крови потасовку прекращать. Если при игре в футбол мяч от его ноги залетал в чье-то окно, он не убегал, как мы. Услышав звон разбитого стекла, молча стоял во дворе, ожидая наказания. А когда его мама тетя Сима, выйдя на балкон, на весь двор вещала: «Лева, ты же умный мальчик! Когда ты перестанешь гонять этот мяч  с этой шантрапой! Сейчас же иди домой, ты сегодня еще  к скрипке не прикасался», Лева громко, чтобы мы слышали, возражал: «Они не шантрапа, они мои друзья» и шел домой, чтобы через десяток минут со скрипкой  появиться на балконе. Играл он здорово. Мы любили его слушать, хотя ничего не понимали в музыке. В конце мая 1942 года Лева вышел на Большой проспект Васильевского острова. Осторожно достал скрипку из футляра и стал играть. Проспект был немноголюден. Редкие прохожие, проходя мимо играющего Левы, прятали глаза: положить что-то ему в футляр у них было нечего.  Но в один из дней ему повезло. Группа солдат во главе с лейтенантом-летчиком остановилась, слушая скрипку. Лева специально для них заиграл вначале «Вставай, страна огромная», а затем «Жди меня». Солдаты молча развязали свои котомки, положили в футляр небольшие кусочки хлеба, а лейтенант – маленькую плитку шоколада. Придя во двор, Лева поделился с нами, два кусочка хлеба оставив маме. Погиб Лева во время артобстрела. Когда начали рваться фашистские снаряды, Лева, убрав скрипку в футляр, прижал ее  к себе. До укрытия добежать не успел: осколок снаряда, пробив футляр со скрипкой, вонзился в мальчишескую грудь.  И когда я прохожу мимо дома на Невском проспекте, на котором со времени блокады оставлена надпись, что во время артобстрела эта сторона улицы наиболее опасна, всегда вспоминаю Леву и волшебный звук его скрипки. У нашей соседки с третьего этажа тети Лены было две дочки – десятилетняя Зина и шес- тилетняя Маша. Летом 42-го они получили разрешение на выезд по «Дороге жизни» до Ладожского озера, а затем по озеру на Большую землю. Вещей разрешили взять по маленькому чемоданчику. Кто-то им завидовал, кто-то сочувствовал. Но большинство переживало за их судьбу. И не напрасно. Людей разместили в кузове «полуторки», как сельдей в бочке. Вещи сложили в небольшой прицеп к машине. Только выехали за Ржевку, налетели фашистские самолеты: машины и бомбили, и обстреливали из пулеметов.  Водитель был опытен, не остановился, а стал гнать машину, бросая ее то вправо, то влево, то резко тормозя, то набирая скорость. Да еще приходилось объезжать воронки от бомб, обильно усеявшие дорогу. Когда до Ладоги осталось километра два, фашистские самолеты отстали, видимо, опасаясь зениток, которые прикрывали место причаливания судов. Но на одной из воронок задний борт «полуторки» открылся, и люди, сидящие у него, выпали на дорогу. Больше всего не повезло Машеньке, она попала под колесо прицепа. Пока тетя Лена тут же на берегу хоронила Машеньку, большую самоходную баржу полностью заполнили детьми, забита малышами была даже верхняя палуба. Тетя Лена на баржу, конечно, не успела, та медленно стала отходить от берега. И тут из-за туч выскочили два фашистских самолета. Снизившись до двух десятков метров над водой, они  с ревом пролетели над баржей, точно положив в нее несколько бомб. Баржа мгновенно затонула.  Тетя Лена и Зина с ужасом смотрели на черные волны, на которых закачались куколки, детские платочки и шапочки… В тот же день они вернулись в Ленинград. Тетя Лена – на завод, где точила снаряды, Зина – в школу. В Ленинграде во время блокады некоторые школы работали не зимой, а летом.  Вовка, памятуя наказ начальника патруля, никуда меня одного не отпускал, повсюду таскал с собой. Даже когда с такими же подростками обрабатывал какой-то темной жидкостью деревянные балки и доски чердаков. Нам объяснили, что эта жидкость не даст загореться деревянным конструкциям. По сути, ленинградские мальчишки спасали любимый город от массовых пожаров. Вовка оставлял меня одного только тогда, когда во время налетов фашистских самолетов поднимался на чердак, как он говорил, ловить немецкие «зажигалки». А если мама была на работе, я тайком выходил во двор (страха почему-то не было) и снизу следил за Вовкой.  Однажды во время очередной бомбежки Вовка наклонился за противно шипящей «зажигалкой», пошатнулся (видимо, от голода), не удержал равновесие и вместе с бомбой, разбрасывающей термитные искры, как падающая звезда, полетел с крыши. Даже теперь, когда смотрю на звездное небо, глазами ищу ту звездочку, где нашла приют Вовкина душа. Умерла мама. Меня привели в приемник-распределитель в детские дома. Молоденькая медсестра, осматривая нас, пацанов, самому истощавшему налила стакан соевого молока. Только отвернулась на мгновение, мальчишка схватил стакан, выпил его залпом и… тут же умер. Следующим был я. И поили меня молоком из чайной ложечки, давая каждую следующую через несколько минут… Я, как сотни мальчишек и девчонок блокадного Ленинграда, выжил благодаря детским домам и детским садам, которые работали круглосуточно. Кормили нас там не бог весть как, но умереть от голода никому не давали. До сих пор помню свою воспитательницу, больше из-за худобы похожую на девочку-подростка. Она регулярно, если позволяла погода, не было бомбежек или артиллерийских обстрелов, выводила нас на улицу, говоря, что солнце – это источник витамина «Д». Других витаминов не было. – А знаете, какой самый страшный экспонат в музее обороны Ленинграда? Там есть небольшой стенд, возле которого посетители задерживаются дольше обычного: у женщин наворачиваются слезы, у мужчин каменеют лица, даже мальчишки-подростки замирают… Под стеклом – незамысловатые игрушки: пупсики-голыши, лодочки, погремушки… Все они подняты водолазами со дна Ладожского озера по маршруту «Дороги жизни». И в это мгновение каждый мыслями улетает в суровую зиму далекого 1941 года, в блокадный Ленинград. Я, как будто это было вчера, вижу заиндевевших от мороза стариков и женщин, прижимающих к себе самое драгоценное в этом мире – детей. И когда изрешеченная пулями фашистских стервятников «полуторка» спускалась с пологого берега на тонкий лед Ладожского озера, они не знали, что будет с ними через час, через мгновение, у них было одно желание, одна всеобъемлющая мечта – добраться до Большой земли, чтобы спасти не себя, а прижавшиеся к ним маленькие существа, укутанные в мамины-бабушкины платки, в большие папины-дедушкины шапки, перевязанные теплыми шарфами. И все ради того, чтобы сохранить жизнь будущего России. Чуть больше 30 километров от Коккорева по льду Ладоги до деревни Кобона, где их  в эвакопункте, размещенном в белокаменном храме Николая Угодника, встречали тепло, сытный стол, а далее – дорога в глубь страны, дорога в жизнь.  Но эти 30 с небольшим километров не для всех стали дорогой жизни. Смерть налетала справа и слева от фашистских орудий и от диверсантов, сверху – от чернокрылых самолетов, снизу – от истонченного льда и стылой воды Ладоги. Из тысяч полуторок, работавших на Ладоге в годы войны, 1 200 автомобилей так  и не вышли на берег.  9 Мая 2014 года в 69-ю годовщину Великой Победы в деревне Кобона на самом берегу Ладожского озера был установлен памятник: легендарная «полуторка» – автомобиль ГАЗ АА, поднятый со дна Ладожского озера. Отсюда 23 ноября 1941 года вышли первые грузовики с продовольствием в блокадный Ленинград. Только в первую зиму блокады из Кобоны в Ленинград было доставлено свыше 360 тысяч тонн грузов, а из осажденного города на Большую землю вывезено около 500 тысяч человек. В этот день уже после митинга к поднятой из глубин Ладоги «полуторке» и установленной в Кобоне на постамент подошла седая женщина. Прижалась лицом к памятнику и горько зарыдала. Пытавшимся ее успокоить тихо, как на поминках, глотая слезы, сказала: – Зимой сорок третьего меня, старшего братишку Левочку, маму и бабушку вывезли из Ленинграда. Так получилось, что  я и бабушка оказались в одном автомобиле, мама и Левочка – в другом. Мы добрались до Кобоны, а мама с братиком… Может, они были именно в этой машине. Кстати, Гитлер, взбешенный мужеством ленинградцев, издал приказ: после взятия Ленинграда (он на это надеялся) все его жители, в том числе старики и младенцы, а тем более воины-защитники, должны быть поголовно уничтожены. Поэтому ненависть к фашистам у каждого настоящего ленинградца в крови, наверное, даже на генетическом уровне. Павел Аркадьевич замолчал, дрожащими руками достал из кармана пиджака платок, вытер набежавшую слезу. А потом продолжил: – Я надеюсь, что  в самом центре Петербурга появится величественный памятник (как Петру Первому на Сенатской) мальчишкам и девчонкам блокадного Ленинграда, которые своими хрупкими детскими ладошками прикрыли наш город от сотен тысяч фашистских бомб. А вокруг мемориала «Цветок жизни» на третьем километре из сорока «Дороги жизни» от Ленинграда до Ладожского озера 900 деревьев – по числу дней блокады – обвязаны красными пионерскими галстуками как память о юных ленинградцах-блокадниках.
Вашему вниманию - рассказ, записанный Леонидом Якушиным, о детских воспоминаниях очевидца событий блокады Ленинграда.
Фрагмент диорамы «Блокада Ленинграда».  Автор – лауреат Государственной премии Российской Федерации художник Корнеев Евгений Алексеевич. Центральный музей Великой Отечественной войны, г. Москва.

С Павлом Аркадьевичем мы беседуем на недавно построенной детской площадке на улице Передовиков Санкт-Петербурга.

Он любит сюда приходить. Признается, что ему здесь хорошо, а главное, правнукам раздолье. Вот  и сегодня сюда приехал.

Во время Великой Отечественной войны всю блокаду – почти 900 дней – он провел в Ленинграде. Прошу его рассказать, как люди жили в блокаду, ведь в некоторых книгах и в кино как-то все прилизано до неприличия. Поэтому задаю вопрос: 

– Какая она – блокада – изнутри, вашими тогда еще детскими глазами? 
– Да что я помню, совсем мальцом был. Но некоторые моменты стоят и сейчас перед глазами, как будто это было вчера…

Почему-то больше вспоминается самая тяжелая – первая – зима блокады. Что характерно: дети, даже груднички, словно понимали тяжесть положения, не хныкали, не плакали. А о более старших и говорить нечего: они превратились в маленьких старичков, стремящихся хоть чем-то помочь взрослым.

Жили мы  в просторной трехкомнатной квартире большого красивого, как тогда говорили, с «итальянскими» окнами, дома на улице Опочинина на Васильевском острове. 
Первым умер дедушка. Лишь став взрослым, понял почему. Он всегда от своего кусочка хлеба (а иногда и весь) отделял нам – детям, мне  и моему старшему брату Вовке. 
Завернули дедушку в простынь, чтобы назавтра сдать похоронной команде, а утром видим, все лицо изъедено крысами. Эти твари во время блокады вели себя нагло и агрессивно. Но были существа (людьми их назвать язык не поворачивается), которые были хуже крыс: они воровали детей. До сих пор  в ушах звучит душераздирающий крик соседки, у которой украли пятилетнюю дочку… Позже ее (вернее, ее головку с вырезанными щечками) мы  с Вовкой нашли неподалеку от нашего дома. Уже была весна, сугробы начали проседать и подтаивать. И в одном из них увидели русую косичку с красным бантиком из пионерского галстука. Узнали мы соседку по этим бантикам...

Вовка достал из кармана отцовский большой носовой платок, завернул в него головку и бережно положил на проезжавшую мимо подводу, везшую трупы на Смоленское кладбище.
Да и меня чуть не украли. На котлеты…

Вовка ушел в поликлинику, что на 21-й линии, там для меня (как и для всех малышей) ежедневно выдавали по две 200-граммовые бутылочки соевого молока (сколько детишек это молоко, разработанное во время блокады ленинградскими учеными, спасло от голодной смерти!). Вдруг объявили воздушную тревогу. Думаю, недалеко от дома бомбоубежище, добегу. Вышел на улицу, а день – как  в сказке: деревья в белом инее, солнечные лучи, отражаясь в ледяных кристалликах, преломлялись во все цвета радуги. И небо голубое-голубое. И это небо, как могильные кресты, медленно перечеркивают чернокрылые самолеты, вокруг которых, как кусочки ваты, белые разрывы зенитных снарядов.

Вдруг из дверей бомбоубежища выбегает мужчина в военной форме, хватает меня в охапку, несет в укрытие. И тут бомбовый взрыв как раз на том месте, где  я только что любовался зимней красотой. Поставил меня, а сам стал медленно оседать, на спине его шинели – рваная дымящаяся дырочка от осколка. Даже не знаю, выжил ли мой спаситель.
Прозвучал отбой воздушной тревоги. В стылый дом возвращаться не хотелось, и я пошел навстречу Вовке по Большому проспекту, знал, каким путем он ходит в поликлинику.
Проспект был пуст. Шел медленно, экономил силы. Пересек Гаванскую, Шевченко. Отвлек скрип шагов. Прямо перед собой увидел долговязого мужчину в длинном черном пальто. На голове – завязанная шапка-ушанка, лицо по самые глаза закрывал серый шарф. Взгляд этих глаз был жесткий, мечущийся. Мгновенно в душе появился страх, захотелось бежать. Мужчина резко оглянулся по сторонам, схватил меня в охапку и быстрым шагом пошел вдоль Детской улицы, прижимаясь к домам. 

Я пытался кричать, но мужчина до боли сжал мне рот.

И тут услышал выстрел. Мужчина выронил меня, я лицом упал в сугроб. Протерев глаза, увидел… Вовку. В руках он держал пистолет (в то время почти у каждого ленинградского подростка было припрятано какое-нибудь оружие. Хоть были уверены, что Ленинград врагу не отдадут, но на всякий случай готовились встретить фашистов), а мужчина лежал неподалеку лицом в снегу, вокруг головы – разрастающаяся лужица парящей крови…

На выстрел прибежал патруль. Старший – офицер в матросском бушлате с перевязанной левой рукой – спросил:

– Жив, пацан?

Я утвердительно кивнул.

Расспросив, в чем дело, и отбирая Вовкин пистолет, сказал:

– Где пистолет достал, не спрашиваю, все равно правду не скажешь. А кто другой будет об этом тебя допрашивать, говори: этот дядька, показывая на труп, выронил, ты пистолет поднял и выстрелил, спасая брата. 

И после небольшой паузы:
– А вообще правильно сделал. Молодец.

Полез во внутренний карман бушлата и достал оттуда бережно завернутый в мятый обрывок газеты кусок сахара с детский кулак:

– Бери, для дочки с женой берег, а они умерли неделю назад. Не дождались меня из Кронштадта… – И обращаясь к Вовке: – А ты брата береги, не оставляй его одного.
Маме об этом случае не рассказали, зачем ее волновать. 

Вскоре умерла бабушка. Не от голода, от сердца, которое, видимо, не выдержало стресса. В ее комнату во время обстрела попал снаряд, и хотя он, к счастью, не взорвался (тогда бы никто из нас не выжил), разворотил все.

…Мама работала на кожевенной фабрике, расположенной неподалеку. Однажды принесла обрезки от ремней, положила их  в «буржуйку», чтобы обгорели, дала нам. Мы их долго, до ломоты в челюстях, жевали. Как было вкусно!..

…Почему-то помнится обида тех лет. В 41-м Вовке было 10 лет, а когда ему исполнилось 12, его перевели с детской (более усиленной) на уменьшенную иждивенческую карточку. А кто на работу возьмет 12-летнего парнишку? Я тогда мало что понимал, а Вовка здорово обижался на руководство города. А знаете, сколько девочек-ленинградок, у кого половая зрелость совпала с блокадным голодом, впоследствии не могли иметь детей?

…Года за два до войны в квартире напротив поселилась молодая семья: дядя Сережа, тетя Тамара и их трехлетний сынишка Тарасик. Они приехали из Николаева, что на Украине. Дядю Сережу перевели оттуда с судостроительного завода на Адмиралтейские верфи. Тетя Тамара была веселой и жизнерадостной женщиной, как говорила о себе – хохлушка с Херсонщины. Быстро перезнакомилась со всеми соседями, искренне угощала вкуснейшим украинским борщом, который она готовила бесподобно. 

Дядя Сережа погиб во время одной из первых бомбежек, когда шел  с работы домой. С этого дня мы тетю Тамару не видели без черного платка. 

В один из февральских дней 42-го я сидел дома один. Мама была на работе, Вовка ушел отоваривать карточки. Мне было холодно и скучно, решил пойти к соседям, поиграть с Тарасиком. Мальчишка лежал на кровати, глаза полузакрыты, вполголоса, растягивая слова, повторяя одну и ту же фразу:

– Мамо, хочу борщу… Мамо, хочу борщу... Мамо, хочу борщу…

Тетя Тамара сидела рядом, по серым от горя щекам текли слезы. Она молчала, только гладила сынишку по головке. 

Мне стало страшно. Тихо, словно боясь кого-то разбудить, я вышел из комнаты, зашел к себе в квартиру, прижался спиной к остывающей буржуйке и так просидел несколько часов, пока не пришел Вовка. 

На следующий день Тарасика не стало. А тетю Тамару мы не видели больше недели. 
Однажды вечером к нам в квартиру зашла женщина в армейской шинели. Это была тетя Тамара. В первую минуту мы ее не узнали.

– Прощайте, люды добри, – как всегда нараспев проговорила она. – Завтра ухожу на фронт. Я немецкий язык добре знаю, може сгожусь на що. У мэнэ из дома берите, що вам треба…

Из кармана шинели достала кусочек хлеба, разломила его на две части, протянула мне  и Вовке:
– Помяните, хлопцы, мого Тарасика. А сами живите довго-довго… 
 
Среди нас, пацанов, непререкаемым авторитетом был Лева Вайнштейн. Мальчишка отличался высоким ростом, задиристым характером, в драках с ребятами из соседнего двора был первым. Но больше всего его уважали за справедливость. В тех же драках он строго держался принципа: лежачего не бить, после первой крови потасовку прекращать. Если при игре в футбол мяч от его ноги залетал в чье-то окно, он не убегал, как мы. Услышав звон разбитого стекла, молча стоял во дворе, ожидая наказания.
А когда его мама тетя Сима, выйдя на балкон, на весь двор вещала: «Лева, ты же умный мальчик! Когда ты перестанешь гонять этот мяч  с этой шантрапой! Сейчас же иди домой, ты сегодня еще  к скрипке не прикасался», Лева громко, чтобы мы слышали, возражал: «Они не шантрапа, они мои друзья» и шел домой, чтобы через десяток минут со скрипкой 
появиться на балконе.

Играл он здорово. Мы любили его слушать, хотя ничего не понимали в музыке.
В конце мая 1942 года Лева вышел на Большой проспект Васильевского острова. Осторожно достал скрипку из футляра и стал играть. Проспект был немноголюден. Редкие прохожие, проходя мимо играющего Левы, прятали глаза: положить что-то ему в футляр у них было нечего. 

Но в один из дней ему повезло. Группа солдат во главе с лейтенантом-летчиком остановилась, слушая скрипку. Лева специально для них заиграл вначале «Вставай, страна огромная», а затем «Жди меня». Солдаты молча развязали свои котомки, положили в футляр небольшие кусочки хлеба, а лейтенант – маленькую плитку шоколада. Придя во двор, Лева поделился с нами, два кусочка хлеба оставив маме.

Погиб Лева во время артобстрела. Когда начали рваться фашистские снаряды, Лева, убрав скрипку в футляр, прижал ее  к себе. До укрытия добежать не успел: осколок снаряда, пробив футляр со скрипкой, вонзился в мальчишескую грудь. 

И когда я прохожу мимо дома на Невском проспекте, на котором со времени блокады оставлена надпись, что во время артобстрела эта сторона улицы наиболее опасна, всегда вспоминаю Леву и волшебный звук его скрипки.

У нашей соседки с третьего этажа тети Лены было две дочки – десятилетняя Зина и шес-
тилетняя Маша. Летом 42-го они получили разрешение на выезд по «Дороге жизни» до Ладожского озера, а затем по озеру на Большую землю. Вещей разрешили взять по маленькому чемоданчику. Кто-то им завидовал, кто-то сочувствовал. Но большинство переживало за их судьбу. И не напрасно.

Людей разместили в кузове «полуторки», как сельдей в бочке. Вещи сложили в небольшой прицеп к машине. Только выехали за Ржевку, налетели фашистские самолеты: машины и бомбили, и обстреливали из пулеметов. 

Водитель был опытен, не остановился, а стал гнать машину, бросая ее то вправо, то влево, то резко тормозя, то набирая скорость. Да еще приходилось объезжать воронки от бомб, обильно усеявшие дорогу.

Когда до Ладоги осталось километра два, фашистские самолеты отстали, видимо, опасаясь зениток, которые прикрывали место причаливания судов. Но на одной из воронок задний борт «полуторки» открылся, и люди, сидящие у него, выпали на дорогу. Больше всего не повезло Машеньке, она попала под колесо прицепа.

Пока тетя Лена тут же на берегу хоронила Машеньку, большую самоходную баржу полностью заполнили детьми, забита малышами была даже верхняя палуба. Тетя Лена на баржу, конечно, не успела, та медленно стала отходить от берега. И тут из-за туч выскочили два фашистских самолета. Снизившись до двух десятков метров над водой, они  с ревом пролетели над баржей, точно положив в нее несколько бомб. Баржа мгновенно затонула. 
Тетя Лена и Зина с ужасом смотрели на черные волны, на которых закачались куколки, детские платочки и шапочки…

В тот же день они вернулись в Ленинград. Тетя Лена – на завод, где точила снаряды, Зина – в школу. В Ленинграде во время блокады некоторые школы работали не зимой, а летом. 

Вовка, памятуя наказ начальника патруля, никуда меня одного не отпускал, повсюду таскал с собой. Даже когда с такими же подростками обрабатывал какой-то темной жидкостью деревянные балки и доски чердаков. Нам объяснили, что эта жидкость не даст загореться деревянным конструкциям. По сути, ленинградские мальчишки спасали любимый город от массовых пожаров.

Вовка оставлял меня одного только тогда, когда во время налетов фашистских самолетов поднимался на чердак, как он говорил, ловить немецкие «зажигалки». А если мама была на работе, я тайком выходил во двор (страха почему-то не было) и снизу следил за Вовкой. 
Однажды во время очередной бомбежки Вовка наклонился за противно шипящей «зажигалкой», пошатнулся (видимо, от голода), не удержал равновесие и вместе с бомбой, разбрасывающей термитные искры, как падающая звезда, полетел с крыши.

Даже теперь, когда смотрю на звездное небо, глазами ищу ту звездочку, где нашла приют Вовкина душа.

Умерла мама. Меня привели в приемник-распределитель в детские дома. Молоденькая медсестра, осматривая нас, пацанов, самому истощавшему налила стакан соевого молока. Только отвернулась на мгновение, мальчишка схватил стакан, выпил его залпом и… тут же умер. Следующим был я. И поили меня молоком из чайной ложечки, давая каждую следующую через несколько минут…

Я, как сотни мальчишек и девчонок блокадного Ленинграда, выжил благодаря детским домам и детским садам, которые работали круглосуточно. Кормили нас там не бог весть как, но умереть от голода никому не давали. До сих пор помню свою воспитательницу, больше из-за худобы похожую на девочку-подростка. Она регулярно, если позволяла погода, не было бомбежек или артиллерийских обстрелов, выводила нас на улицу, говоря, что солнце – это источник витамина «Д». Других витаминов не было.

– А знаете, какой самый страшный экспонат в музее обороны Ленинграда? Там есть небольшой стенд, возле которого посетители задерживаются дольше обычного: у женщин наворачиваются слезы, у мужчин каменеют лица, даже мальчишки-подростки замирают… Под стеклом – незамысловатые игрушки: пупсики-голыши, лодочки, погремушки… Все они подняты водолазами со дна Ладожского озера по маршруту «Дороги жизни». И в это мгновение каждый мыслями улетает в суровую зиму далекого 1941 года, в блокадный Ленинград. Я, как будто это было вчера, вижу заиндевевших от мороза стариков и женщин, прижимающих к себе самое драгоценное в этом мире – детей. И когда изрешеченная пулями фашистских стервятников «полуторка» спускалась с пологого берега на тонкий лед Ладожского озера, они не знали, что будет с ними через час, через мгновение, у них было одно желание, одна всеобъемлющая мечта – добраться до Большой земли, чтобы спасти не себя, а прижавшиеся к ним маленькие существа, укутанные в мамины-бабушкины платки, в большие папины-дедушкины шапки, перевязанные теплыми шарфами. И все ради того, чтобы сохранить жизнь будущего России.

Чуть больше 30 километров от Коккорева по льду Ладоги до деревни Кобона, где их  в эвакопункте, размещенном в белокаменном храме Николая Угодника, встречали тепло, сытный стол, а далее – дорога в глубь страны, дорога в жизнь. 

Но эти 30 с небольшим километров не для всех стали дорогой жизни. Смерть налетала справа и слева от фашистских орудий и от диверсантов, сверху – от чернокрылых самолетов, снизу – от истонченного льда и стылой воды Ладоги. Из тысяч полуторок, работавших на Ладоге в годы войны, 1 200 автомобилей так  и не вышли на берег. 
9 Мая 2014 года в 69-ю годовщину Великой Победы в деревне Кобона на самом берегу Ладожского озера был установлен памятник: легендарная «полуторка» – автомобиль ГАЗ АА, поднятый со дна Ладожского озера. Отсюда 23 ноября 1941 года вышли первые грузовики с продовольствием в блокадный Ленинград. Только в первую зиму блокады из Кобоны в Ленинград было доставлено свыше 360 тысяч тонн грузов, а из осажденного города на Большую землю вывезено около 500 тысяч человек.

В этот день уже после митинга к поднятой из глубин Ладоги «полуторке» и установленной в Кобоне на постамент подошла седая женщина. Прижалась лицом к памятнику и горько зарыдала. Пытавшимся ее успокоить тихо, как на поминках, глотая слезы, сказала:
– Зимой сорок третьего меня, старшего братишку Левочку, маму и бабушку вывезли из Ленинграда. Так получилось, что  я и бабушка оказались в одном автомобиле, мама и Левочка – в другом. Мы добрались до Кобоны, а мама с братиком… Может, они были именно в этой машине.

Кстати, Гитлер, взбешенный мужеством ленинградцев, издал приказ: после взятия Ленинграда (он на это надеялся) все его жители, в том числе старики и младенцы, а тем более воины-защитники, должны быть поголовно уничтожены. Поэтому ненависть к фашистам у каждого настоящего ленинградца в крови, наверное, даже на генетическом уровне.

Павел Аркадьевич замолчал, дрожащими руками достал из кармана пиджака платок, вытер набежавшую слезу. А потом продолжил:

– Я надеюсь, что  в самом центре Петербурга появится величественный памятник (как Петру Первому на Сенатской) мальчишкам и девчонкам блокадного Ленинграда, которые своими хрупкими детскими ладошками прикрыли наш город от сотен тысяч фашистских бомб.

А вокруг мемориала «Цветок жизни» на третьем километре из сорока «Дороги жизни» от Ленинграда до Ладожского озера 900 деревьев – по числу дней блокады – обвязаны красными пионерскими галстуками как память о юных ленинградцах-блокадниках.

Справка

ОБ АВТОРЕ
■ Родился 13 февраля 1944 года на Урале, в Свердловской области. Детство провел на родине отца в селе неподалеку от г. Болхова, что на Орловщине. В шестилетнем возрасте вместе с родителями переехал на Донбасс, в г. Кадиевку Луганской области. В 1967 году окончил журналистский факультет Киевского госуниверситета. Работал в газетах Донбасса, Киева, Крыма. Летом 1967 года, сразу после окончания университета, трудился в составе редакции газеты «Каникула», издававшейся для бойцов студенческих отрядов Тюменской области. В 1973 году уехал на Крайний Север – на Чукотку, где прожил 20 лет. Как журналист Леонид Якушин работал в разных изданиях – репортером, ответственным секретарем, главным редактором. В настоящее время – пенсионер, живет в пригороде Санкт-Петербурга, г. Всеволожске.

511Просмотров

Читать далее
Среди подрастающего поколения необходимо формировать гуманное отношение к братьям нашим меньшим
В регионе разрешат работать объектам торговли площадью до 800 квадратных метров и автошколам
Автомобиль он «одолжил» у собственного деда
Разрушение экологии становится одной из глобальных проблем человечества
Пожар охватил крышу строения
На вопросы ответят специалисты Пенсионного фонда
Адресная президентская помощь семьям с детьми поможет покрыть часть ежедневных потребностей

Опрос
Чем вы намерены заняться летом после отмены самоизоляции?
Уеду в деревню
Вернусь к работе в обычном режиме
Буду ходить в кино, в кафе, гулять в парках
Вырвусь с семьей на российский юг
Отправлюсь куда угодно, только подальше от города
Буду готовиться к экзаменам
Собираюсь искать другую работу
Никуда не поеду, останусь в виртуальном мире