×
В социальных сетях
В печатной версии

В те годы скорби и тоски, победной радости и силы...

21.08.2019
14:36
В те годы скорби и тоски, победной радости и силы.... Вашему вниманию - очередная публикация из альманаха "Врата Сибири", посвященная 75-летию Тюменской области "Как мы прожили эти годы".. «Основательно надорвавшись в войне, страна обретала новые силы медленно и сложно. Между тем Тюмень все больше оттаивает от холодных военных температур». Анатолий Туринцев Журналист, сын фронтовика Улица, на которой я родился и вырос, до сих пор носит имя вождя мирового пролетариата. Справедливее было бы называть её Военной. Потому как густо располагались в ее истоке объекты определенной направленности. Казарма, где в должности помкомвзвода пулеметной роты служил отец... Арсеналы... Военкомат... В День Победы в нашем дворе стоял бабий вой. Погибли в боях простолюдины из полуподвала, чердачного этажа. Наш дом, можно сказать, пощадило. Не дождалась только тетя Нюра своего Степана. Чумазый водитель «полуторки» поразил меня, ребенка, тем, что, заскакивая на обед, торопливо ел двумя вилками сразу — руки мыть было некогда. А так... Хоть и с увечьями, но вернулись живыми. Отец с ампутированной ногой. Сосед с обожженным в танке лицом... А еще один, бывший на фронте поваром, прибыл домой не только целым и невредимым, но и богатым. Столько притартал трофейного добра и скарба, что ходили к ним, словно в музей на экскурсию. Конец войны стал точкой отсчета новой жизни. Все, что было до этого, пребывало в беспрерывном холодном мраке. Казалось, других времен года не было — одна сплошная зима. Тепло и светлая радость случались редко, потому и запомнились навсегда. Вот по графику ведут нас в сырую и запотевшую общую столовую, где выдают — да еще с добавкой! — по чашке пшенного супа. Вот вручают мне как сыну командира Красной армии подарок — диковинной расцветки шарф под названием кашне (видно, из американской помощи). Вот пилим дрова любимой одинокой учительнице. Вот вижу впервые настоящую лисицу, снует в своей клетке, стоящей рядом с минометом на выставке «Тыл — фронту!» И все равно — холодно, голодно и тоскливо. Утром привычный стук тележки, которую кособокий многодетный Саня налаживает на станцию, подбирать уголь. Знакомые силуэты церемонно прощающихся супругов на углу — не здешних, «эвакуированных» ленинградцев. Днем — тусклый класс с замерзшими чернилами в стеклянных «непроливашках» и учебниками с замазанными портретами врагов народа. По ночам — блуждание света фар по стенам нетопленой квартиры и ожидание матери со смены... И вдруг — солнечно — оглушительная весна! Раз и навсегда. Стремглав мчимся после уроков на железнодорожную станцию, через которую идут и идут веселые эшелоны с запада на восток — после немца добивать японца. На дальней, воинской площадке отдыхает притомившийся в пути очередной состав. Двери вагоновтеплушек раздвинуты настежь, солдаты сидят, покуривая и свесив ноги. Шибает в нос запах махры, одеколона, пота, пригоревшей каши, дегтя, навоза — везут с собой артиллеристы тягловую силу: мощных лошадей-битюгов. Всё мирно и чинно... Кто-то пиликает на аккордеоне — этот заграничный инструмент нам уже встречался в домашней галерее повара. А вчера, говорят, пьяные матросики сбросили с верхотуры на перрон коменданта, постреляли... Страсти-то какие, а все равно душа поет! Все больше не проезжающих, а остающихся, достигших пункта гражданского назначения. Кровных, своих, тюменских. Спешат с замиранием сердца в родное гнездо, к изнуренной тыловой каторгой жене, к повзрослевшим детям. Наконец, к застолью с винегретом, рыбным пирогом, пельменями, водкой-сучком. Застолье затягивается на недели, офицерский китель привык висеть на спинке стула. Но пора и честь знать. Становятся на воинский учет (авось еще пригодятся), выправляют документы, начинают искать работу. Без проблем ее находят те, кто имел специальность до войны. Хуже, если мобилизовали прям со школьной скамьи. Советуют учиться и советам внемлют. Тем более что в институтах фронтовикам сочувствуют, дают поблажки, приплачивают по линии профсоюзов. Бывшему танкисту уже недосуг пинать с нами, мальчишками, мяч, он упорно грызет краеугольные камни марксизма-ленинизма и делает стремительную карьеру партийного функционера. Когда через несколько лет на правах давнего знакомца попытаюсь заговорить с ним на скользкие политические темы, чтобы разобраться, что к чему, — его голубые глаза обскуранта нальются классовым гневом, а щеки заполыхают праведным кумачом. Кое-как рассовывают бравых ребят по не уехавшим еще в Россию военным заводам, расплодившимся мелким конторам, школам, по милициям и в охрам. Труднее всего приходится инвалидам, на них спрос невелик. Жизнь входит в мирное русло, надо трудиться, кормить семью, но ох как не по себе недавним кумирам. Воротник пиджака из шевиота натирает шею, галстук душит, осыпается позолота орденов и погон, меркнут подвиги. За что боролись, братцы? За что кровь проливали? Вчера — все, а сегодня мы — никто? Кого не догнала пуля, настигла водка. Поэт напишет: «В те годы скорби и тоски, победной радости и силы едва ли не по всей России вставали, как грибы, «тяпки», в которых плакали и пили, и пели песни про войну, я что — и кто какую выдаст. И шли кто в гору, кто ко дну все через этот «разлив на вынос». Базарная площадь Тюмени буквально кишела этими самыми «тяпками» — пивнушками, чайными, закусочными, очень скоро властям надоело валандаться с их обитателями, постоянными клиентами, и было отдано распоряжение «почистить и навести порядок». А это означало — карать за любую провинность, настоящую или мнимую. Буфетчица внаглую недоливает пиво, фронтовик громко возмущается, не подбирая культурных слов, — и получает. И не вытрезвитель, а год колонии. Ордена, медали, желтые нашивки — свидетельства ранений — не в счёт, уже не в цене. И вот серой лентой обреченности медленно выливается из-за колючей проволоки строй заключенных, и вместе со всеми уголовниками ковыляют на протезах на работу они, униженные и оскорбленные. ОСНОВАТЕЛЬНО надорвавшись в войне, страна обретала новые силы медленно и сложно. Не избывал себя голод. Особенно чувствительно он ощущался в сорок седьмом году. На веранде читального зала в Ленинском саду (где теперь Дворец «Пионер») развернули благотворительный котлопункт, вместо книг выдавали в окошечко еду. Меню было настолько тощим и невыразительным, что в сравнении с ним набор блюд в нынешней столовке для нищих и бомжей представляется путешествием в страну ресторанных чудес. Выручали огороды, садили картошку все без исключения — в оврагах, на заброшенных полигонах, в канавах вдоль дорог. Соблазн выкопать овощ возникал, как только пробивалась ботва. Мы росли, организм требовал еды, а ее не хватало. Но это еще полбеды — одеться было не во что. Весна, снег тает, ручьи текут. Из крашеной в невыносимо желтый цвет овчины мать шьет подобие сапог, вдеваю их в галоши и иду по улице, сгорая от стыда. Я почти кавалер, уже на девочек заглядываюсь. Успокаиваюсь, когда смотрю по сторонам: таких «модников» не я один, оказывается, всеобщая бедность во спасение. И чем хороша юная жизнь, так это мгновенной сменой настроения, быстрым переключением на иную волну. Как раз в день моего позорного дефиле — потрясение вселенского масштаба: в городе объявился автобус. До войны такого вида транспорта не существовало, а тут — пожалуйста. Собственно, строго говоря, речь идет о грузовике, вдоль бортов которого и поперек закрепили скамейки для пассажиров, а подымаются они по откидной лестнице. Работает машина на чурках, загружаемых в черные и круглые печи — генераторы по бокам кабины. Они испускают едкий кислый дым, но какое это счастье — ехать с ветерком по Республики, видеть свой теплеющий город чуть ли не с высоты птичьего полета! Из темной, густонаселенной, как пересыльная тюрьма, старой школы переезжаем в новую, клейкую, резко пахнущую олифой. Широкие, светлые, вполне пригодные для «кучи-малы» коридоры, просторные кабинеты, нарядная парадная лестница. Больше всего, однако, очаровывают теплые туалеты с шумно спускаемой водой. Правда, их сразу же закрыли, переоборудовав в лаборатории и подсобки, но впечатление чего-то потрясающего осталось. В школе мы самые маленькие и завораживающе глядим снизу вверх на десятиклассников. Все они такие красивые, умные, талантливые. Детская восторженная интуиция не подвела: наши небожители стали людьми заметными, даже знаменитыми. Кто адмиралом, кто конструктором космических кораблей, кто профессором медицины, кто артистом. Барельеф одного из них вживлён в фасад филармонии, носящей его имя. Между тем Тюмень все больше оттаивает от холодных военных температур, улыбается все шире и естественнее, зримо увеличивается масштаб ее интересов и удовольствий. Орут на спортивных ристалищах болельщики, стукаются шары в бильярдных, с танцплощадок доносятся звуки фокстротов Варламова и танго Строка. Зачастили гастролеры из Москвы благодаря бурной деятельности образовавшегося концертно-эстрадного бюро. Его администратор — наш новый сосед по коридору. У него нервная жена, злая немецкая овчарка и дар все делать чужими руками. Моим как-то было велено доставить в филармонию баян. Инструмент находился в деревянном коробе, волочить его было тяжело, и, конечно же, я споткнулся о выступ тротуара, грохнулся и стукнул бесценную ношу. Ужас мой трудно описать и сейчас: разбил баян, сорвал концерт... К счастью, обошлось, маэстро исполнил все, что предусматривалось программой, но этот эпизод научил меня относиться к классической музыке бережно и с трепетной нежностью. Где-то в начале пятидесятых малосодержательные и безответственные школьные годы для меня и моих сверстников закончились. Романтика мечтаний уперлась в суровый прагматизм: в состоянии ли наши родители, как говорили, дать нам образование. Инвалидная пенсия отца и мизерная зарплата кухарки — не тот трамплин, с которого прыгают далеко. И настояли: езжай в Ленинград, в университет. Сдал экзамены успешно, но, догадываюсь, при огромном конкурсе на одно место решающую роль при зачислении сыграла биография отца: защищал город на Неве, подорвался на мине, награжден медалью «За оборону Ленинграда». Медалистом по наследству и прошёл я в престижнейший вуз страны. У наших отцов было фронтовое братство, у нас, их сыновей, — свое, студенческое. Держалось оно не только на общем бытовании, но и на памяти о военном лихолетье. Выяснилось, что один мой приятель пережил эвакуацию в Кирове, другого успели через Ладогу отправить в Свердловск, третий очутился в Омске. В любой момент мог объявиться и тюменский «земляк». В нашей области, знаю, ленинградских детей было много. Сострадательная Емуртла и по сей день не утратила связей с ленинградскими, ставшими уже стариками. Возвращались домой с дипломами геологов и журналистов, переводчиков и учителей, инженеров и тренеров... Расставание было грустным. Провожая нас, Ленинград сокрушённо развёл мосты. Никому официально ничем не обязанный, он всем воздал, вернул сторицей. И напутствовал наше военное детство во взрослую самостоятельную жизнь. К этому времени государство окончательно охладело к фронтовикам. Победа лишилась красной даты в календаре. Деньги за боевые награды отменили давным-давно. Внимание к инвалидам вообще сошло на нет. Скажем, такая «мелочь» как усовершенствование протезов, никого не волновала, кроме самих их несчастных обладателей. Чудовищный агрегат из грубой кожи и металла был тяжел, постоянно требовал починки. Отец мучился, культя воспалялась, а врачи ежегодно призывали к освидетельствованию (вдруг нога отросла, тогда и пенсию не надо платить). На человека, отважившегося выйти на публику с иконостасом боевых наград, смотрели как на городского сумасшедшего. Отец упрятал подальше и «Отечественную войну», и «Красную Звезду», и особенно дорогой для него кругляш с изображением строя воинов на фоне Адмиралтейства. О том, чтобы отыскать запропастившийся в штабах законный орден Ленина, уже и не заикался. В других семьях медали раздавали играть детишкам, мало где сохранились. Опомнились власти в середине шестидесятых. Дню Победы вернули статус всенародного праздника «со слезами на глазах», печали и радости. Участники войны вновь заняли свои места в президиумах, их стали опять приглашать в школы, возводить в ранг почетных граждан. Ордена пошли вдогонку, досылом, старались никого не обойти наградами, иным они доставались незаслуженно, по недоразумению. Пороху не нюхал, до передовой не доехал, а все равно — участник, ветеран. Все понимали, что новому генсеку, его маршальской форме и героическим регалиям нужна соответствующая декорация, но тем не менее какая-то польза для народа — война случилась. Не в порядке заказного патриотизма, а по истинно крестьянской чистоте порыва в селах на домах фронтовиков заалели звездочки — знаки доблести хозяина, непреходящего уважения к его семье. На центральных площадях деревень торжественно открываются обелиски в память о погибших.   Больше всего из журналистской работы взволновала совсем непритязательная история. В древнем скрипучем доме на Малом Городище одиноко доживала свой век старая женщина. Казалось, кому она нужна — полуслепая, больная, неграмотная? Но молодые парни, проживавшие там же, прознали, что единственный ее сынок-кормилец погиб на фронте, и к празднику Победы соорудили из брошенной плиты рукомойника памятную мемориальную доску, вывесили на всеобщее обозрение без всяких согласований, порадовали мать-старуху. Был в ее угасающей жизни такой светлый день. 
Вашему вниманию - очередная публикация из альманаха "Врата Сибири", посвященная 75-летию Тюменской области "Как мы прожили эти годы".
Радость возвращения и встречи. О будущем пока никто не думает.

«Основательно надорвавшись в войне, страна обретала новые силы медленно и сложно. Между тем Тюмень все больше оттаивает от холодных военных температур».
Анатолий Туринцев Журналист, сын фронтовика

Улица, на которой я родился и вырос, до сих пор носит имя вождя мирового пролетариата. Справедливее было бы называть её Военной. Потому как густо располагались в ее истоке объекты определенной направленности.

Казарма, где в должности помкомвзвода пулеметной роты служил отец... Арсеналы... Военкомат...

В День Победы в нашем дворе стоял бабий вой. Погибли в боях простолюдины из полуподвала, чердачного этажа. Наш дом, можно сказать, пощадило. Не дождалась только тетя Нюра своего Степана. Чумазый водитель «полуторки» поразил меня, ребенка, тем, что, заскакивая на обед, торопливо ел двумя вилками сразу — руки мыть было некогда. А так... Хоть и с увечьями, но вернулись живыми. Отец с ампутированной ногой. Сосед с обожженным в танке лицом... А еще один, бывший на фронте поваром, прибыл домой не только целым и невредимым, но и богатым. Столько притартал трофейного добра и скарба, что ходили к ним, словно в музей на экскурсию.

Конец войны стал точкой отсчета новой жизни. Все, что было до этого, пребывало в беспрерывном холодном мраке. Казалось, других времен года не было — одна сплошная зима. Тепло и светлая радость случались редко, потому и запомнились навсегда. Вот по графику ведут нас в сырую и запотевшую общую столовую, где выдают — да еще с добавкой! — по чашке пшенного супа. Вот вручают мне как сыну командира Красной армии подарок — диковинной расцветки шарф под названием кашне (видно, из американской помощи). Вот пилим дрова любимой одинокой учительнице. Вот вижу впервые настоящую лисицу, снует в своей клетке, стоящей рядом с минометом на выставке «Тыл — фронту!» И все равно — холодно, голодно и тоскливо. Утром привычный стук тележки, которую кособокий многодетный Саня налаживает на станцию, подбирать уголь. Знакомые силуэты церемонно прощающихся супругов на углу — не здешних, «эвакуированных» ленинградцев. Днем — тусклый класс с замерзшими чернилами в стеклянных «непроливашках» и учебниками с замазанными портретами врагов народа. По ночам — блуждание света фар по стенам нетопленой квартиры и ожидание матери со смены...

И вдруг — солнечно — оглушительная весна! Раз и навсегда. Стремглав мчимся после уроков на железнодорожную станцию, через которую идут и идут веселые эшелоны с запада на восток — после немца добивать японца. На дальней, воинской площадке отдыхает притомившийся в пути очередной состав. Двери вагоновтеплушек раздвинуты настежь, солдаты сидят, покуривая и свесив ноги. Шибает в нос запах махры, одеколона, пота, пригоревшей каши, дегтя, навоза — везут с собой артиллеристы тягловую силу: мощных лошадей-битюгов. Всё мирно и чинно... Кто-то пиликает на аккордеоне — этот заграничный инструмент нам уже встречался в домашней галерее повара. А вчера, говорят, пьяные матросики сбросили с верхотуры на перрон коменданта, постреляли... Страсти-то какие, а все равно душа поет!

Все больше не проезжающих, а остающихся, достигших пункта гражданского назначения. Кровных, своих, тюменских. Спешат с замиранием сердца в родное гнездо, к изнуренной тыловой каторгой жене, к повзрослевшим детям. Наконец, к застолью с винегретом, рыбным пирогом, пельменями, водкой-сучком. Застолье затягивается на недели, офицерский китель привык висеть на спинке стула. Но пора и честь знать. Становятся на воинский учет (авось еще пригодятся), выправляют документы, начинают искать работу. Без проблем ее находят те, кто имел специальность до войны. Хуже, если мобилизовали прям со школьной скамьи. Советуют учиться и советам внемлют. Тем более что в институтах фронтовикам сочувствуют, дают поблажки, приплачивают по линии профсоюзов. Бывшему танкисту уже недосуг пинать с нами, мальчишками, мяч, он упорно грызет краеугольные камни марксизма-ленинизма и делает стремительную карьеру партийного функционера. Когда через несколько лет на правах давнего знакомца попытаюсь заговорить с ним на скользкие политические темы, чтобы разобраться, что к чему, — его голубые глаза обскуранта нальются классовым гневом, а щеки заполыхают праведным кумачом. Кое-как рассовывают бравых ребят по не уехавшим еще в Россию военным заводам, расплодившимся мелким конторам, школам, по милициям и в охрам. Труднее всего приходится инвалидам, на них спрос невелик. Жизнь входит в мирное русло, надо трудиться, кормить семью, но ох как не по себе недавним кумирам. Воротник пиджака из шевиота натирает шею, галстук душит, осыпается позолота орденов и погон, меркнут подвиги. За что боролись, братцы? За что кровь проливали? Вчера — все, а сегодня мы — никто?

Кого не догнала пуля, настигла водка. Поэт напишет: «В те годы скорби и тоски, победной радости и силы едва ли не по всей России вставали, как грибы, «тяпки», в которых плакали и пили, и пели песни про войну, я что — и кто какую выдаст. И шли кто в гору, кто ко дну все через этот «разлив на вынос». Базарная площадь Тюмени буквально кишела этими самыми «тяпками» — пивнушками, чайными, закусочными, очень скоро властям надоело валандаться с их обитателями, постоянными клиентами, и было отдано распоряжение «почистить и навести порядок». А это означало — карать за любую провинность, настоящую или мнимую. Буфетчица внаглую недоливает пиво, фронтовик громко возмущается, не подбирая культурных слов, — и получает. И не вытрезвитель, а год колонии. Ордена, медали, желтые нашивки — свидетельства ранений — не в счёт, уже не в цене. И вот серой лентой обреченности медленно выливается из-за колючей проволоки строй заключенных, и вместе со всеми уголовниками ковыляют на протезах на работу они, униженные и оскорбленные. ОСНОВАТЕЛЬНО надорвавшись в войне, страна обретала новые силы медленно и сложно. Не избывал себя голод. Особенно чувствительно он ощущался в сорок седьмом году. На веранде читального зала в Ленинском саду (где теперь Дворец «Пионер») развернули благотворительный котлопункт, вместо книг выдавали в окошечко еду. Меню было настолько тощим и невыразительным, что в сравнении с ним набор блюд в нынешней столовке для нищих и бомжей представляется путешествием в страну ресторанных чудес. Выручали огороды, садили картошку все без исключения — в оврагах, на заброшенных полигонах, в канавах вдоль дорог. Соблазн выкопать овощ возникал, как только пробивалась ботва.

Мы росли, организм требовал еды, а ее не хватало. Но это еще полбеды — одеться было не во что. Весна, снег тает, ручьи текут. Из крашеной в невыносимо желтый цвет овчины мать шьет подобие сапог, вдеваю их в галоши и иду по улице, сгорая от стыда. Я почти кавалер, уже на девочек заглядываюсь. Успокаиваюсь, когда смотрю по сторонам: таких «модников» не я один, оказывается, всеобщая бедность во спасение. И чем хороша юная жизнь, так это мгновенной сменой настроения, быстрым переключением на иную волну.

Как раз в день моего позорного дефиле — потрясение вселенского масштаба: в городе объявился автобус. До войны такого вида транспорта не существовало, а тут — пожалуйста. Собственно, строго говоря, речь идет о грузовике, вдоль бортов которого и поперек закрепили скамейки для пассажиров, а подымаются они по откидной лестнице. Работает машина на чурках, загружаемых в черные и круглые печи — генераторы по бокам кабины. Они испускают едкий кислый дым, но какое это счастье — ехать с ветерком по Республики, видеть свой теплеющий город чуть ли не с высоты птичьего полета! Из темной, густонаселенной, как пересыльная тюрьма, старой школы переезжаем в новую, клейкую, резко пахнущую олифой. Широкие, светлые, вполне пригодные для «кучи-малы» коридоры, просторные кабинеты, нарядная парадная лестница. Больше всего, однако, очаровывают теплые туалеты с шумно спускаемой водой. Правда, их сразу же закрыли, переоборудовав в лаборатории и подсобки, но впечатление чего-то потрясающего осталось. В школе мы самые маленькие и завораживающе глядим снизу вверх на десятиклассников. Все они такие красивые, умные, талантливые. Детская восторженная интуиция не подвела: наши небожители стали людьми заметными, даже знаменитыми. Кто адмиралом, кто конструктором космических кораблей, кто профессором медицины, кто артистом. Барельеф одного из них вживлён в фасад филармонии, носящей его имя.

Между тем Тюмень все больше оттаивает от холодных военных температур, улыбается все шире и естественнее, зримо увеличивается масштаб ее интересов и удовольствий. Орут на спортивных ристалищах болельщики, стукаются шары в бильярдных, с танцплощадок доносятся звуки фокстротов Варламова и танго Строка. Зачастили гастролеры из Москвы благодаря бурной деятельности образовавшегося концертно-эстрадного бюро. Его администратор — наш новый сосед по коридору. У него нервная жена, злая немецкая овчарка и дар все делать чужими руками. Моим как-то было велено доставить в филармонию баян. Инструмент находился в деревянном коробе, волочить его было тяжело, и, конечно же, я споткнулся о выступ тротуара, грохнулся и стукнул бесценную ношу. Ужас мой трудно описать и сейчас: разбил баян, сорвал концерт... К счастью, обошлось, маэстро исполнил все, что предусматривалось программой, но этот эпизод научил меня относиться к классической музыке бережно и с трепетной нежностью.

Где-то в начале пятидесятых малосодержательные и безответственные школьные годы для меня и моих сверстников закончились. Романтика мечтаний уперлась в суровый прагматизм: в состоянии ли наши родители, как говорили, дать нам образование. Инвалидная пенсия отца и мизерная зарплата кухарки — не тот трамплин, с которого прыгают далеко. И настояли: езжай в Ленинград, в университет. Сдал экзамены успешно, но, догадываюсь, при огромном конкурсе на одно место решающую роль при зачислении сыграла биография отца: защищал город на Неве, подорвался на мине, награжден медалью «За оборону Ленинграда». Медалистом по наследству и прошёл я в престижнейший вуз страны. У наших отцов было фронтовое братство, у нас, их сыновей, — свое, студенческое. Держалось оно не только на общем бытовании, но и на памяти о военном лихолетье. Выяснилось, что один мой приятель пережил эвакуацию в Кирове, другого успели через Ладогу отправить в Свердловск, третий очутился в Омске. В любой момент мог объявиться и тюменский «земляк». В нашей области, знаю, ленинградских детей было много. Сострадательная Емуртла и по сей день не утратила связей с ленинградскими, ставшими уже стариками.

Возвращались домой с дипломами геологов и журналистов, переводчиков и учителей, инженеров и тренеров... Расставание было грустным. Провожая нас, Ленинград сокрушённо развёл мосты. Никому официально ничем не обязанный, он всем воздал, вернул сторицей. И напутствовал наше военное детство во взрослую самостоятельную жизнь.

К этому времени государство окончательно охладело к фронтовикам. Победа лишилась красной даты в календаре. Деньги за боевые награды отменили давным-давно. Внимание к инвалидам вообще сошло на нет. Скажем, такая «мелочь» как усовершенствование протезов, никого не волновала, кроме самих их несчастных обладателей. Чудовищный агрегат из грубой кожи и металла был тяжел, постоянно требовал починки. Отец мучился, культя воспалялась, а врачи ежегодно призывали к освидетельствованию (вдруг нога отросла, тогда и пенсию не надо платить). На человека, отважившегося выйти на публику с иконостасом боевых наград, смотрели как на городского сумасшедшего. Отец упрятал подальше и «Отечественную войну», и «Красную Звезду», и особенно дорогой для него кругляш с изображением строя воинов на фоне Адмиралтейства. О том, чтобы отыскать запропастившийся в штабах законный орден Ленина, уже и не заикался. В других семьях медали раздавали играть детишкам, мало где сохранились.

Опомнились власти в середине шестидесятых. Дню Победы вернули статус всенародного праздника «со слезами на глазах», печали и радости. Участники войны вновь заняли свои места в президиумах, их стали опять приглашать в школы, возводить в ранг почетных граждан. Ордена пошли вдогонку, досылом, старались никого не обойти наградами, иным они доставались незаслуженно, по недоразумению. Пороху не нюхал, до передовой не доехал, а все равно — участник, ветеран. Все понимали, что новому генсеку, его маршальской форме и героическим регалиям нужна соответствующая декорация, но тем не менее какая-то польза для народа — война случилась. Не в порядке заказного патриотизма, а по истинно крестьянской чистоте порыва в селах на домах фронтовиков заалели звездочки — знаки доблести хозяина, непреходящего уважения к его семье. На центральных площадях деревень торжественно открываются обелиски в память о погибших.  

Больше всего из журналистской работы взволновала совсем непритязательная история. В древнем скрипучем доме на Малом Городище одиноко доживала свой век старая женщина. Казалось, кому она нужна — полуслепая, больная, неграмотная? Но молодые парни, проживавшие там же, прознали, что единственный ее сынок-кормилец погиб на фронте, и к празднику Победы соорудили из брошенной плиты рукомойника памятную мемориальную доску, вывесили на всеобщее обозрение без всяких согласований, порадовали мать-старуху. Был в ее угасающей жизни такой светлый день. 

Читать больше:

Жители Тюменской области помогают тушить пожары в Сибири

21 августа вышел в свет свежий номер газеты «Тюменская область сегодня»

 

307Просмотров
Комментарии для сайта Cackle

Читать далее
Ухудшение погоды ожидается на двое суток.
Она называется «Все не то, чем кажется».
211 жителей региона набрали максимальное количество баллов.
Принять участие в нем могут все желающие.
По народному календарю – Кумохин день. Если на рябине рано пожелтели листья, то жди раннюю зиму.
Ее главными героями станут представители старшего поколения.
Опрос
Что вы думаете о платных парковках?
Деньги за парковку идут на развитие дорожной сети
Я против, так как привык парковаться бесплатно
Платные парковки снизят нагрузку на центр города
Я вообще за платный въезд в центр города
Мне все равно. Я езжу на общественном транспорте

Подпишитесь на нашу рассылку, чтобы не пропустить главное