×
В социальных сетях
В печатной версии

Несут нас волны времени

19.09.2012
01:05

Хоронили поэта Женю Вдовенко, летчика ВДВ, полковника, казачьего атамана Советского района. Женя в гробу лежал как живой, будто заснул. Таким вижу Достоевского на смертном одре, рисованного Иваном Крамским, голова на подушке с лучиками складок, будто живой классик, лучится мысль. Лицо красивое, одухотворенное. Благостно было и в природе все: разлив теплыни в пронизанном светом березнике, в  лесу крестов и пирамид над могилками почивших. Редко так бывает, но жил в душе в те минуты праздничный настрой: светлого человека хоронили, о светлом и думалось.

На кладбище приехал работавший в то время заместителем губернатора Павел Митрофанов. Все сгрудились у могилки, а он оставался как бы в отдалении. Не знаю, какие отношения были у Жени с Павлом Митрофановым, когда возглавлял он администрацию в Советском, известно только, что их с Вдовенко связывала крепкая дружба.

Митрофанов деятельно участвовал в казачьих делах. Свой человек он был и в писательской среде. С литераторами его единило творческое, искательное начало. На это Митрофанов был заводной. Медом не корми, дай какую-нибудь новацию утворить. Знаю об этом по отзывам людей, по выступлениям СМИ. Тем более что Советский район стал родным с той поры, когда я вел в газете «Лесной штаб редакции». Памятны были журналистские поездки к лесорубам.

Явился раз ко мне в редакцию нарочный от директора одного из предуральских леспромхозов. Сообщил тот, что на предприятии совершен акт вредительства, техника вся на лесоповале встала: подсыпали злоумышленники песок в двигатели автомашин и тракторов.

В студеный январский день я срочно вылетел в район железной дороги Ивдель – Обь. Вдоль трассы располагалась гирлянда леспромхозов. Последний отрезок пути преодолел по железке. Вышел к вечеру в нужном поселке. Мороз обжигал дыхание, дул пронизывающий ветер, и казалось, что попал я в ледяную пустыню, когда шел  в контору леспромхоза.

Директора успел застать на работе. Вид его меня не вдохновил. Толстенькое, испуганное существо сидит за массивным столом, глазки бегающие. Обсказав в деталях уже известное мне, выдвинул полку. На дне ее лежал, тускло поблескивая вороненой сталью, пистолет.
– Так вот и живу, – сообщил директор, – бандюги одни у меня в общежитии. Надо привлекать КГБ и сажать их.

Ничего более существенного к этому он добавить не мог. Я по-обещал разобраться, поэтому направился к работягам послушать другую уже сторону. Контингент был из вербованных, которые жили в брусовом восьмиквартирном доме. Изрядно стемнело. Света в подъезде не было, я поскользнулся и чуть не разбил себе лоб. Открыл первую попавшуюся дверь и ввалился в квартиру, где с другими работягами обретался и их бугор, то бишь бригадир Василь Васильич, как он представился. В полумраке жилища ухватил взглядом его литые плечи и внимательные, размышляющие глаза. Узнав, что в общаге появился корреспондент, к бугру потянулись парни из других комнат. Ему было лет сорок, остальной народ – молодяжник, все механизаторы. Выделил я среди них чернявого с гитлеровским чубчиком живчика, на виске у которого нервно дергалась жилка. Что же выяснилось?

Вербовщик сагитировал их на лесоповал в Свердловске. Сулил общагу приличную и златые горы в зарплате, заявляя, что у них так, мол: пилой вжик-вжик – пала лесина, и кусок, сотня то бишь, у тебя в кармане... Денюжек рабочие не видели уже месяца три, а подъемных было на понюх, как говорится. Продукты давали в котлопункте под запись. Директор был временный, как и они. Даже в бригадирской комнате промерзли углы и поблескивали сосульки и иней. Беседовали по этой причине мы, не раздеваясь.

– Отомстили вы директору, стало быть, парализовав работу техники, – сделал вывод я и запостукивал костяшками пальцев по столешнице. Черный, как мысленно я назвал его, осклабился: может быть, мол. Кривые усмешки скользнули на лицах других.

– Суду все ясно, – с печалью сказал я, завершив дознавательный разговор. Про себя подумал: «Так, забастовали мужики. Сделай они это в открытую – пересажать могли б по нашим-то временам». Бугор меня понял и скомандовал:

– Мечите, что есть, на стол, братаны. Корреспондента живого встречаем.

Откуда-то были извлечены колбаса, хлеб и две бутылки водки. Я солидарно добавил к ним  дежурную, которую на всякий случай прихватил, отправляясь в командировку.

Колбасу пластал не без сноровки столовым ножом Черный. Выпили, разговорились. Кто-то принес еще пару бутылок: компания-то была человек пятнадцать.

Взгляд у Черного по мере того, как он выпивал, становился набруневшим, он давил косяка в мою сторону. Стал чего-то шушукаться с соседями, запокручивал ножом. Зоркий бугор спросил его:

– Ты чего, Ленька?

Тот, уже не таясь, выложил, что его встревожило:

– Пусть корочки покажет.

Я пустил по рукам красное корреспондентское удостоверение.

Знавший толк, вероятно, в подделке таковых, Черный сказал с металлом в голосе:

– Да любые ксивы могли ему сделать, исусику этому. Из ментовки он, братаны, я чую! Мы встретились глазами с бугром. Что прочел тот  в глубине моих, ясно стало.

– Парень честный, – как отрезал он. – Соображает, как помочь нам.

Личность этого бригадира стала мне как бы охранной грамотой. Не зарезали меня, а могли запросто и  пришить…
В Тюмени я сразу же пошел к начальнику лесопромышленной управы области Адрову. Я уважал его. Фронтовик, меченый шрамом от резаной раны на лице, справедливый.

– Михаил Иванович, помоги мужикам! – попросил его  и обсказал без утайки ситуацию, которая сложилась в дальнем лесном углу.
Позже я узнал, что директора леспромхоза турнули с должности, с работягами рассчитались. Техника вновь стала фурычить, и сезон вербованные завершили более или менее благополучно. Василь Васильич подался к морю в полукурортный город, заявив друганам на прощанье, что ноги его на Севере больше не будет. Все, нанюхался он его, понял, какие тут длинные рубли. Говорят, что восстановился дома в таксистах. Тут хоть поменьше, чем в тайге, деньги, но без рубля не останешься. Не будь тогда этого человека, не знаю, как бы обернулась для меня встреча с вербованными.

Об этом вспоминалось мне, когда поглядывал я в сторону Митрофанова. По глазам, по всему сумрачному, как Сахалин в пору долгих, вечных будто дождей, обличью было видно, что  скорбит сердцем человек. Может, в отдалении от всех собравшихся у свежей могилки он глубже пережил смерть поэта-друга.

С кладбища Митрофанов уехал на машине. Я ж думал о том, что наверняка будут у нас с ним новые встречи, раз случилась первая. Разбудились в памяти писательские поездки в Советский по линии бюро пропаганды художественной литературы. Порой ходили там на встречи читателей с местными поэтами Володей Волковцом, Людмилой Ветровой, Володей Фомичевым, который с истинно сибирским мужеством вел себя в Москве в годы политической заварухи, издавая прогремевшую на всю Россию газету «Пульс Тушино», прозаиками Александром Губановым и Борисом Карташовым. С Борей вообще сблизились. Славный это советчанин. Не хомо советикус!

С Митрофановым мне  в Советском не довелось встретиться, но друзья и товарищи всегда с упоением рассказывали, что фантастическую деятельность развил в лесной столице Приуралья этот инженер, предприниматель и комсомольский заводила. Выдвинули его на должность главы района. Результаты были прекрасные, за Павла проголосовало 90 с лишком процентов населения.
Поздней познакомился с очень талантливым писателем-афганцем, бывшим боевым летчиком Александром Игумновым. Как стихи, запали в память  строки его рассказа о вызволении на вертушке тяжело раненного с поля боя. Знаю, что Павел Петрович в друзьях с ним и по нынешний день. Многое разбудила во мне эта кладбищенская встреча с Митрофановым.

О Советском думалось, о временах Демидовых, о Ермаке и самоходах, что шли из Европы за фронтир, за Урал-камень. То, что мы сейчас называем привычно «русским путем в Сибирь и на Дальний Восток».

В декабре 2011 года жители Советского района, поклонники творчества местных литераторов, отметили 40-летие со дня образования литературного объединения «Кедр». Тронули душу воспоминания руководителя литобъединения Бориса Карташова, какие прочел в журнале «Территория Души». Сказал Боря о «родителе», инициаторе создания «Кедра» при редакции районной газеты «Путь Октября». Им  стал ее первый редактор Петр Пляскин. Поддержали его журналист газеты «Путь Октября» Владимир Фомичев и сотрудник телевидения поселка Комсомольского Владимир Кочкаренко. К тому времени в газете регулярно выходила «Литературная страница», работали корреспондентами талантливые люди: Иван Козак, самый надежный рабкор в лесном краю, писавший юморески и фельетоны на злободневные темы, поэт Владимир Фомичев, прозаик Владимир Мофа где Мофа, там  и смехи и другие. Позже в редакции появились поэты Эдуард Баталин, Олег Ермолаев и прозаик Борис Карташов. Редактор районки оказался мудрым и дальновидным. Он способствовал тому, что  в костяк литературного объединения вошли люди, которые считались творческой элитой района.

Создание «Кедра» стало ог-ромным событием. Основатели его – люди интеллигентные, образованные. Владимир Фомичев – к тому времени уже известный поэт, коренной москвич, а по сути простой, душевный парень. Приехал на Север «за запахом тайги», жил  с женой и сыном в вагончике, подрабатывал в других газетах и на телевидении. Не новичок в поэзии был  и Владимир Кочкаренко из поселка Комсомольского (ныне – город Югорск).

Доброжелательный и открытый в общении, к творчеству он подходил очень профессионально. На заседаниях «Кедра» был  жестким, но справедливым критиком. Случались обиды. Творческие люди – народ самолюбивый и легкоранимый. Вспомнил Боря, как десятиклассник и начинающий поэт Олег Ермолаев, не выдержав напора Кочкаренко, даже заплакал:

«Я к вам больше ни ногой!» Не приходил... аж целую неделю. Ныне стал известным журналистом. Может, по сей день помнит «науку» старших товарищей. В «Кедр» же принес первые пробы пера еще безусый Владимир Волковец. Когда ушел на воинскую службу, присылал стихотворения из армии в родную «Литературную страницу». На посиделках «Кедра» обстановка была очень демократичной. Здесь всегда звучал глас народа. Даже уборщица редакции тетя Надя могла высказать свое мнение как читатель.

– Имя первого руководителя «Кедра» Владимира Кочкаренко, к сожалению, полузабыто, - сказал корреспондент Карташову.

– Не всеми, не всеми! – пылко возразил Боря. – Есть поклонники его таланта. Мы, старые «кедровцы», не забываем Володю и обязательно встречаемся в день его рождения, 28 января, проводим вечера памяти. В этом году ему исполнилось бы 72 года. Не так давно я написал очерк о нем для толстого литературного журнала. Володя питал ярое неприятие к  графоманам, болезненно радел за чистоту русского языка, переживал за судьбу России, Ханты-Мансийского округа. Вольнодумец и человек решительного характера, он ставил во главу угла проблемы сохранения природы, неоправданного уничтожения лесов.

В середине 70-х годов Кочкаренко написал поэму «Разговор с вальщиком леса». Прототипом его был Павел Попов, дважды Герой Социалистического  Труда, делегат нескольких съездов КПСС. Бывал я у него в делянах, утопая в бездонных снегах, пробирался к его валочно-пакетирующей машине, пробовал себя с чокеровщиками, что чистили звенящими острыми топорами хлысты от веток. Поэма была вызовом власти. Ведь тогда главный лозунг правительства СССР и партии был «Даешь лес Родине!». И чем больше, тем лучше. Впервые поэму Кочкаренко опубликовал в «Пути Октября» тогдашний ее редактор Марат Мухаметшин. За смелость ему  и автору все жали руки.

Ну здорово же это, что говорит поэт вальщику: «Корчуя с корнями лес, свои ты корни корчуешь». Дерзость и смелость  по тем временам небывалая! К сожалению, Кочкаренко прожил короткую жизнь, всего 36 лет. Почти как Пушкин. Сгорел Володя. Умер от инфаркта по дороге из Советского в Комсомольский весной 1976 года. Уже после смерти поэта вышли в свет сборники стихотворений «Немыслимый сентябрь» и «Года на память». Их подготовили к публикации его близкий друг Александр Губанов и другие «кедровцы».

Остался в истории Советского, конечно, и Павел Митрофанов. Будто осветило лесной этот район заревом жизни одного беспокойного человека, энтузиаста и новатора. Деятельная жизнь всегда оставляет след в памяти людей. Живя в Тюмени, начинаю осознавать, что времена Павла Митрофанова в Советском и нынешние – в  Тюмени – словно бы перекликнулись, как рифмы: они что живые воды, одна волна сменить другую спешит…

Газета «Тюменская область сегодня» продолжает осуществ-лять проект «Сибирская глубинка». Участники экспедиции пробрались на вездеходе «Петрович» в сибирское Заболотье, гиблые болотные места под Тобольском и Уватом, а ведь раньше наглухо, до зимних дорог, отрезаны были люди от большого мира. Знаю это по рыбоводным делам в Заболотье. О скольких же интереснейших людях поведали репортеры экспедиции! В каждом номере – открытие.

Для меня главным открытием является вездеход «Петрович». Пробуждает он  в памяти, как участвовали мы  с поэтом-сокровенником Ваней Лысцовым в испытаниях под Тюменью «пустыне-снего-болотохода». О многом говорит имя вездехода, что являет собой отчество Павла Митрофанова.

Знаю одно сейчас: «Петровичем» заинтересовалась Европа. Так что у Вездехода Петровича все только начинается, а у Мит-рофанова продолжается. Быть ему всенепременнейше в героях нового романа, душой которого как раз и являются люди-искатели.

Александр Мищенко, член Союза писателей России

326Просмотров
Комментарии для сайта Cackle

Читать далее
Гости торжества попробовали торты, муссы и пирожные от лучших кондитерских города.
Праздничное мероприятие прошло в доме милосердия «Богадельня».
Участники посетят мастер-классы, пообщаются с журналистами и поборются за поездку в Москву.
В местном доме культуры открылось новое направление деятельности семейного клуба.
Двухдневное мероприятие пройдет в Тюменском технопарке.
Юные жители города поздравили знаменитого сказочника с праздником в центральном отделении Почты России.
Улицы в двух населенных пунктах получили имена мецената Прокопия Подаруева и бывшего главы районного здравоохранения Георгия Мерабишвили.
Вечером в Тюмени ожидается снег.